Блоги |
Максим Горький. Последние годы жизни и смерть. Окончание.
Я прочла комментарии в постах о последних годах жизни и смерти Горького и по этим комментариям, и по некоторым высказываниям я поняла, что того, что я писала о Горьком с апреля по июнь прошлого года, многие из вас не читали. Я там подробно писала в частности об отношениях Горького с революцией. Горький не принял не только Октябрь, он не принял и Февраль. В 1921 году он из страны эмигрировал, раньше «Философского парохода», и не возвращался в Советский Союз много лет. «Буревестником революции» называла Горького советская пропаганда. Он писал: «Пусть скорее грянет буря», - но он призывал революцию тогда, когда ее призывали абсолютно все. Валерий Брюсов писал:
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
Вот ведь понимал, что «сгибнет» и «уничтожит», а все-таки призывал. И голос Горького звучал в этом общем хоре.
В прошлом посте мы говорили о том, что Горький довольно продолжительное время был под обаянием личности Сталина. Говорили и о том, что не только Горький был под обаянием этой личности, но и Бернард Шоу, и Лион Фейхтвангер, и не только они, но все, в ком Сталин был заинтересован и с кем общался лично. И мы попытались разобраться в этом феномене обаяния личности Сталина.
Но через какое-то время Горький от этого обаяния освободился. Произошло ли это постепенно или Горький вдруг внезапно прозрел, этого мы не узнаем никогда. Возможно, Горький чутьём художника почувствовал, что Сталин не тот, за кого себя выдаёт. А может быть, случайно поймал его на какой-то конкретной лжи, стал внимательным и увидел ещё ложь, и, ухватившись за эту ниточку, размотал весь клубок. А когда это случилось, Горькому открылся весь ужас его ситуации. Он не был свободным человеком, он был пленником Сталина, в сущности, стал им, как только ступил на платформу Белорусского вокзала, вернувшись в страну. Он ездил туда, куда его возили, видел то, что ему показывали, причём с того ракурса, с какого показывали. Окружавшие его люди, которые заботились о нём и вроде бы были друзьями, на самом деле оказались его тюремщиками. Пётр Крючков, который одно время был мужем его второй жены, Марии Андреевой, стал теперь его секретарём. Горький тогда, в Италии, возможно, понимал, что эта супружеская пара, Крючков и Мария Андреева, работают на советские спецслужбы. И это они тогда убедили Горького заключить кабальный договор с советским издательством, главным редактором которого был Крючков, и таким образом они могли контролировать его денежные средства. Теперь, став секретарём Горького, Пётр Крючков все дни проводил у него в доме и имел возможность заглянуть в ящики его письменного стола, прочесть каждое слово, написанное Горьким, и защититься от этого, спрятаться не было возможности. В это время Горький чувствовал себя бесконечно одиноким, рядом не было никого, кому бы он мог доверять, в чьей любви он был бы уверен. Об этом свидетельствуют, в частности, воспоминания Ромена Роллана о его встрече с Горьким в 1935 году.
Сын Максим был не поддержкой, а заботой. Максим Пешков был человеком разнообразно одарённым, но инфантильным и пьющим. Его красавица жена Надежда Введенская по прозвищу Тимоша была человеком ещё более инфантильным. Горький любил сына, а его дочерей, своих внучек, Марфу и Дашу, просто обожал. Всю жизнь Максим жил, в сущности, на средства отца и ни в чём не знал отказа. А в 1934 году Максим умер от воспаления лёгких. Холодной ночью пьяный заснул в парке на скамейке, простудился, следствием было воспаление лёгких. Но возможно, что смерть Максима не была случайностью, её можно назвать смертью при невыясненных обстоятельствах. Генрих Ягода на процессе признался, что способствовал смерти Максима, потому что был влюблён в Тимошу, которая после смерти Максима стала его любовницей. Признаниям на процессе доверять нельзя, но некоторые современники, среди них Владислав Ходасевич, считают, что Ягода сказал правду. Смерть любимого сына потрясла писателя. Мрак вокруг него ещё более сгустился. Из-за смерти Максима I Cъезд Союза писателей был перенесён на несколько месяцев.
Горький осознавал весь ужас своей ситуации и не видел выхода из неё. Уехать из страны было некуда, да и неизвестно было, отпустил бы его Сталин или нет и что бы он сделал, если бы Горький заговорил об отъезде. К этому времени Сталин уже опустил «железный занавес», который отгородил Советский Союз от всего остального мира. Диктаторский режим в стране становился всё более жёстким. Репрессии усиливались. Предчувствие массового террора носилось в воздухе. Жизнь потеряла для Горького всякую привлекательность. Горький написал в своем дневнике: «Досужий механик подсчитал, что ежели обыкновенную мерзкую блоху увеличить в сотни раз, то получается самый страшный зверь на земле, с которым никто уже не в силах был бы совладать. При современной великой технике гигантскую блоху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гримасы истории создают иногда и в реальном мире подобные преувеличения… Сталин является такой блохой, которую большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров». Горький прекрасно понимал, что этот его текст будет прочитан Крючковым, а также Сталиным, и осознавал, что, написав этот текст, тем самым подписал себе смертный приговор, но смерть его уже не пугала. Сталин, который, возможно, ещё ждал, что Горький напишет о нём какой-то текст, который вызовет к нему симпатию прогрессивной интеллигенции на Западе, понял, что этого не будет. Понял, что Горький не только не будет ему полезен, но становится очень опасен. Эту аналогию с блохой он мог озвучить в разговоре с кем-нибудь из гостей. Вообще, посетителей к Горькому фильтровали дежурившие в особняке чекисты. Был случай, когда к Горькому пришли гости, а чекист сказал, что Горького нет дома. Горький в это время поднимался по лестнице и закричал: «Я дома, дома, заходите!» А чекист сказал: «Сказано, что Горького дома нет, значит, его нет». Но все же не пропустить к Горькому известных людей, которые приезжали в страну специально, чтобы повидать его, было невозможно. Стало ясно, что от Горького нужно избавиться. В тот же день, когда Сталин прочел дневник, в Горки отправился Генрих Ягода, вместе с Ягодой и его людьми в Горки приехала бывшая жена Горького Мария Будберг, мы писали об этом в прошлом посте. Вроде бы Горький был нездоров, у него был грипп, но в тот же день Горький умер, официальная причина смерти – воспаление легких, но этой официальной версии сразу же не поверили. Это недоверие было ожидаемо, и чекисты в смерти Горького обвинили, в частности, доктора Плетнева, который поставил ему этот диагноз и констатировал смерть. Есть свидетельство Б. Герланд, которая сидела в лагере вместе с Плетнёвым. Доктор рассказывал ей: «Мы лечили Горького от болезни сердца, но он страдал не столько физически, сколько морально: он не переставал терзать себя самоупреками. Ему в СССР уже не было чем дышать, он страстно стремился назад в Италию. Но недоверчивый деспот в Кремле больше всего боялся открытого выступления знаменитого писателя против его режима. И, как всегда, он в нужный момент придумал действенное средство. Им оказалось бонбоньерка, да, светло-розовая бонбоньерка, убранная яркой шелковой лентой. Она стояла на ночном столике у кровати Горького, который любил угощать своих посетителей. На этот раз он щедро одарил конфетами двух санитаров, которые при нем работали, и сам съел несколько конфет. Через час у всех троих начались мучительные желудочные боли, а ещё через час наступила смерть. Было немедленно произведено вскрытие. Результат? Он соответствовал нашим худшим опасениям. Все трое умерли от яда». В смерти Горького обвинили также Петра Крючкова и самого Ягоду. Писателю устроили пышные похороны. В числе прочих гроб несли Молотов и Сталин. Сталин вообще любил устраивать торжественные похороны своим жертвам и после их смерти называть что-нибудь их именами. Так было, например, с Сергеем Мироновичем Кировым. Но народ все понимал, и тогда пели частушку:
Ах, огурчики-помидорчики,
Сталин Кирова убил в коридорчике.
Мне несказанно повезло. 18 декабря на канале ТВ Культура в 00:00 была передача «Вернись в Сорренто». Я включила, думала, будут петь неаполитанские песни, их очень любил мой папа и неплохо исполнял. А оказалось, что это передача о внучке Горького Марфе Максимовне Пешковой. Героиня передачи Марфа, ей сейчас 94 года, она моя ровесница, рассказывала о своем счастливом детстве в Сорренто, где она родилась, но не только об этом. Она рассказала, что, когда она с дедушкой приехала в Советский Союз, Сталин позаботился о том, чтобы она училась в одной школе и в одном классе с его дочерью Светланой, они были ровесницы. Девочек посадили за одну парту, и они стали близкими подругами. Марфа почти ежедневно бывала у Светланы и частенько там обедала. Она рассказала, что Сталин за столом был добрым и веселым, шутил, смеялся, много разговаривал с ней. Я очень хорошо знаю, что детей использовали для получения информации об их родителях и членах семьи. Дети простодушны, наивны, видят дружеское расположение собеседника и говорят всю правду. Я сама была жертвой такой дружбы. В 1937 году за нашей домработницей Мотей стал ухаживать молодой человек. Он бывал в доме днем, когда мои родители были на работе, и любил подолгу разговаривать со мной. Когда папу арестовали, этот молодой человек сразу исчез. Мои родители и до папиного ареста понимали, зачем он бывает в доме. Репрессии тогда уже начались, и многих папиных друзей уже арестовали.
Еще Марфа рассказала такое, во что мне поверить очень трудно. Но зачем ей врать? Она рассказала, что однажды Светлана сказала ей: «Выйдем на балкон, нам нужно поговорить». Значит, в комнате говорить она не хотела, вероятно, понимая, что там есть прослушивающие устройства. На балконе она сказала: «Ты не знаешь, но в стране происходит ужасное, о чем не пишут в газетах. А то, что пишут в газетах, все вранье». Повторяю, мне в это трудно поверить. Но не думаю, чтобы память так обманывала Марфу. Когда покончила с собой мать Светланы, то официальной версией была смерть от аппендицита, я этого не знала.
Еще Марфа рассказала, что ее родители очень любили друг друга, но в какой-то момент между ними начался разлад. Это было связано с тем, что в ее маму влюбился Генрих Ягода и стал отчаянно за ней ухаживать, и Тимоша не осталась к этим ухаживаниям равнодушна. Марфа сказала, что не знает, действительно ли Ягода был влюблен в ее мать или он ухаживал за ней по распоряжению хозяина, имеется в виду Сталин.
Марфа рассказала историю своей любви и замужества, которая мне была и раньше известна довольно подробно. Я знала ее из документального фильма о Светлане Аллилуевой. Обе девушки, Марфа и Светлана, были влюблены в Серго Берию, сына Лаврентия Павловича Берии. В него вообще все девушки были влюблены, он был красавцем и при этом очень интересным хорошим человеком. Серго полюбил Марфу. Светлана пыталась помешать их любви. В фильме про Светлану, о котором я упомянула, рассказывают, что именно она предпринимала, чтобы разлучить влюбленных. Меня тогда удивило ее коварство и ее изобретательность в этом коварстве, и я подумала, что она достойная дочь своего отца.
Еще Марфа рассказала про свою бабушку Екатерину, которую очень любила. Показали несколько фотографий Екатерины Пешковой, больших, крупным планом, так что я смогла рассмотреть. На фотографиях Екатерина изумительно красивая, а улыбается такой открытой улыбкой, с таким доверием к людям, что становится страшно за нее.
Повторю еще раз, мне несказанно повезло, ведь не было никакой причины для того, чтобы эта передача прошла именно в тот день, никакого юбилея, никакой знаменательной даты. Выходит, что ее показали специально для меня, потому что она была нужна мне.
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
Вот ведь понимал, что «сгибнет» и «уничтожит», а все-таки призывал. И голос Горького звучал в этом общем хоре.
В прошлом посте мы говорили о том, что Горький довольно продолжительное время был под обаянием личности Сталина. Говорили и о том, что не только Горький был под обаянием этой личности, но и Бернард Шоу, и Лион Фейхтвангер, и не только они, но все, в ком Сталин был заинтересован и с кем общался лично. И мы попытались разобраться в этом феномене обаяния личности Сталина.
Но через какое-то время Горький от этого обаяния освободился. Произошло ли это постепенно или Горький вдруг внезапно прозрел, этого мы не узнаем никогда. Возможно, Горький чутьём художника почувствовал, что Сталин не тот, за кого себя выдаёт. А может быть, случайно поймал его на какой-то конкретной лжи, стал внимательным и увидел ещё ложь, и, ухватившись за эту ниточку, размотал весь клубок. А когда это случилось, Горькому открылся весь ужас его ситуации. Он не был свободным человеком, он был пленником Сталина, в сущности, стал им, как только ступил на платформу Белорусского вокзала, вернувшись в страну. Он ездил туда, куда его возили, видел то, что ему показывали, причём с того ракурса, с какого показывали. Окружавшие его люди, которые заботились о нём и вроде бы были друзьями, на самом деле оказались его тюремщиками. Пётр Крючков, который одно время был мужем его второй жены, Марии Андреевой, стал теперь его секретарём. Горький тогда, в Италии, возможно, понимал, что эта супружеская пара, Крючков и Мария Андреева, работают на советские спецслужбы. И это они тогда убедили Горького заключить кабальный договор с советским издательством, главным редактором которого был Крючков, и таким образом они могли контролировать его денежные средства. Теперь, став секретарём Горького, Пётр Крючков все дни проводил у него в доме и имел возможность заглянуть в ящики его письменного стола, прочесть каждое слово, написанное Горьким, и защититься от этого, спрятаться не было возможности. В это время Горький чувствовал себя бесконечно одиноким, рядом не было никого, кому бы он мог доверять, в чьей любви он был бы уверен. Об этом свидетельствуют, в частности, воспоминания Ромена Роллана о его встрече с Горьким в 1935 году.
Сын Максим был не поддержкой, а заботой. Максим Пешков был человеком разнообразно одарённым, но инфантильным и пьющим. Его красавица жена Надежда Введенская по прозвищу Тимоша была человеком ещё более инфантильным. Горький любил сына, а его дочерей, своих внучек, Марфу и Дашу, просто обожал. Всю жизнь Максим жил, в сущности, на средства отца и ни в чём не знал отказа. А в 1934 году Максим умер от воспаления лёгких. Холодной ночью пьяный заснул в парке на скамейке, простудился, следствием было воспаление лёгких. Но возможно, что смерть Максима не была случайностью, её можно назвать смертью при невыясненных обстоятельствах. Генрих Ягода на процессе признался, что способствовал смерти Максима, потому что был влюблён в Тимошу, которая после смерти Максима стала его любовницей. Признаниям на процессе доверять нельзя, но некоторые современники, среди них Владислав Ходасевич, считают, что Ягода сказал правду. Смерть любимого сына потрясла писателя. Мрак вокруг него ещё более сгустился. Из-за смерти Максима I Cъезд Союза писателей был перенесён на несколько месяцев.
Горький осознавал весь ужас своей ситуации и не видел выхода из неё. Уехать из страны было некуда, да и неизвестно было, отпустил бы его Сталин или нет и что бы он сделал, если бы Горький заговорил об отъезде. К этому времени Сталин уже опустил «железный занавес», который отгородил Советский Союз от всего остального мира. Диктаторский режим в стране становился всё более жёстким. Репрессии усиливались. Предчувствие массового террора носилось в воздухе. Жизнь потеряла для Горького всякую привлекательность. Горький написал в своем дневнике: «Досужий механик подсчитал, что ежели обыкновенную мерзкую блоху увеличить в сотни раз, то получается самый страшный зверь на земле, с которым никто уже не в силах был бы совладать. При современной великой технике гигантскую блоху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гримасы истории создают иногда и в реальном мире подобные преувеличения… Сталин является такой блохой, которую большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров». Горький прекрасно понимал, что этот его текст будет прочитан Крючковым, а также Сталиным, и осознавал, что, написав этот текст, тем самым подписал себе смертный приговор, но смерть его уже не пугала. Сталин, который, возможно, ещё ждал, что Горький напишет о нём какой-то текст, который вызовет к нему симпатию прогрессивной интеллигенции на Западе, понял, что этого не будет. Понял, что Горький не только не будет ему полезен, но становится очень опасен. Эту аналогию с блохой он мог озвучить в разговоре с кем-нибудь из гостей. Вообще, посетителей к Горькому фильтровали дежурившие в особняке чекисты. Был случай, когда к Горькому пришли гости, а чекист сказал, что Горького нет дома. Горький в это время поднимался по лестнице и закричал: «Я дома, дома, заходите!» А чекист сказал: «Сказано, что Горького дома нет, значит, его нет». Но все же не пропустить к Горькому известных людей, которые приезжали в страну специально, чтобы повидать его, было невозможно. Стало ясно, что от Горького нужно избавиться. В тот же день, когда Сталин прочел дневник, в Горки отправился Генрих Ягода, вместе с Ягодой и его людьми в Горки приехала бывшая жена Горького Мария Будберг, мы писали об этом в прошлом посте. Вроде бы Горький был нездоров, у него был грипп, но в тот же день Горький умер, официальная причина смерти – воспаление легких, но этой официальной версии сразу же не поверили. Это недоверие было ожидаемо, и чекисты в смерти Горького обвинили, в частности, доктора Плетнева, который поставил ему этот диагноз и констатировал смерть. Есть свидетельство Б. Герланд, которая сидела в лагере вместе с Плетнёвым. Доктор рассказывал ей: «Мы лечили Горького от болезни сердца, но он страдал не столько физически, сколько морально: он не переставал терзать себя самоупреками. Ему в СССР уже не было чем дышать, он страстно стремился назад в Италию. Но недоверчивый деспот в Кремле больше всего боялся открытого выступления знаменитого писателя против его режима. И, как всегда, он в нужный момент придумал действенное средство. Им оказалось бонбоньерка, да, светло-розовая бонбоньерка, убранная яркой шелковой лентой. Она стояла на ночном столике у кровати Горького, который любил угощать своих посетителей. На этот раз он щедро одарил конфетами двух санитаров, которые при нем работали, и сам съел несколько конфет. Через час у всех троих начались мучительные желудочные боли, а ещё через час наступила смерть. Было немедленно произведено вскрытие. Результат? Он соответствовал нашим худшим опасениям. Все трое умерли от яда». В смерти Горького обвинили также Петра Крючкова и самого Ягоду. Писателю устроили пышные похороны. В числе прочих гроб несли Молотов и Сталин. Сталин вообще любил устраивать торжественные похороны своим жертвам и после их смерти называть что-нибудь их именами. Так было, например, с Сергеем Мироновичем Кировым. Но народ все понимал, и тогда пели частушку:
Ах, огурчики-помидорчики,
Сталин Кирова убил в коридорчике.
Мне несказанно повезло. 18 декабря на канале ТВ Культура в 00:00 была передача «Вернись в Сорренто». Я включила, думала, будут петь неаполитанские песни, их очень любил мой папа и неплохо исполнял. А оказалось, что это передача о внучке Горького Марфе Максимовне Пешковой. Героиня передачи Марфа, ей сейчас 94 года, она моя ровесница, рассказывала о своем счастливом детстве в Сорренто, где она родилась, но не только об этом. Она рассказала, что, когда она с дедушкой приехала в Советский Союз, Сталин позаботился о том, чтобы она училась в одной школе и в одном классе с его дочерью Светланой, они были ровесницы. Девочек посадили за одну парту, и они стали близкими подругами. Марфа почти ежедневно бывала у Светланы и частенько там обедала. Она рассказала, что Сталин за столом был добрым и веселым, шутил, смеялся, много разговаривал с ней. Я очень хорошо знаю, что детей использовали для получения информации об их родителях и членах семьи. Дети простодушны, наивны, видят дружеское расположение собеседника и говорят всю правду. Я сама была жертвой такой дружбы. В 1937 году за нашей домработницей Мотей стал ухаживать молодой человек. Он бывал в доме днем, когда мои родители были на работе, и любил подолгу разговаривать со мной. Когда папу арестовали, этот молодой человек сразу исчез. Мои родители и до папиного ареста понимали, зачем он бывает в доме. Репрессии тогда уже начались, и многих папиных друзей уже арестовали.
Еще Марфа рассказала такое, во что мне поверить очень трудно. Но зачем ей врать? Она рассказала, что однажды Светлана сказала ей: «Выйдем на балкон, нам нужно поговорить». Значит, в комнате говорить она не хотела, вероятно, понимая, что там есть прослушивающие устройства. На балконе она сказала: «Ты не знаешь, но в стране происходит ужасное, о чем не пишут в газетах. А то, что пишут в газетах, все вранье». Повторяю, мне в это трудно поверить. Но не думаю, чтобы память так обманывала Марфу. Когда покончила с собой мать Светланы, то официальной версией была смерть от аппендицита, я этого не знала.
Еще Марфа рассказала, что ее родители очень любили друг друга, но в какой-то момент между ними начался разлад. Это было связано с тем, что в ее маму влюбился Генрих Ягода и стал отчаянно за ней ухаживать, и Тимоша не осталась к этим ухаживаниям равнодушна. Марфа сказала, что не знает, действительно ли Ягода был влюблен в ее мать или он ухаживал за ней по распоряжению хозяина, имеется в виду Сталин.
Марфа рассказала историю своей любви и замужества, которая мне была и раньше известна довольно подробно. Я знала ее из документального фильма о Светлане Аллилуевой. Обе девушки, Марфа и Светлана, были влюблены в Серго Берию, сына Лаврентия Павловича Берии. В него вообще все девушки были влюблены, он был красавцем и при этом очень интересным хорошим человеком. Серго полюбил Марфу. Светлана пыталась помешать их любви. В фильме про Светлану, о котором я упомянула, рассказывают, что именно она предпринимала, чтобы разлучить влюбленных. Меня тогда удивило ее коварство и ее изобретательность в этом коварстве, и я подумала, что она достойная дочь своего отца.
Еще Марфа рассказала про свою бабушку Екатерину, которую очень любила. Показали несколько фотографий Екатерины Пешковой, больших, крупным планом, так что я смогла рассмотреть. На фотографиях Екатерина изумительно красивая, а улыбается такой открытой улыбкой, с таким доверием к людям, что становится страшно за нее.
Повторю еще раз, мне несказанно повезло, ведь не было никакой причины для того, чтобы эта передача прошла именно в тот день, никакого юбилея, никакой знаменательной даты. Выходит, что ее показали специально для меня, потому что она была нужна мне.