Блоги |
Про нас с дочерью. Новая квартира
В 1963 году Зарядье снесли, и мы получили двухкомнатную квартиру у Северного Речного вокзала. Квартира так называемая малогабаритная. В двух комнатах 23 кв. м – 14,5 и 8,5 кв. м. Мне кажется, я эту квартиру уже описывала. Санузел там был крошечный, ванна сидячая. Прихожая тоже была очень маленькая. Вешалку на стену как-то повесили, а калошницу уже некуда было поставить. И никаких подсобных помещений – пылесос девать некуда. Правда, кухня была приличная – 7 кв. м, а плита двухконфорочная, так что я с моей любовью к кулинарии и застольям с гостями оказалась в трудном положении. Я использовала одновременно две конфорки, духовку, а если ожидались гости, то еще две электроплитки. Для посуды Игорь сколотил специальный стеллаж с полками шириной 30 см. Мы ухитрились втиснуть в кухню еще привезенную из квартиры в Зарядье старинную кушетку рекамье, на ней у нас иногда гости ночевали. Квартира была маленькая, но отдельная, а всех жильцов нашего огромного дома в Зарядье переселили в Свиблово и вселили в коммунальные квартиры. Александру Ивановну, Валю, ее мужа Славу вселили в коммунальную квартиру. Валя и Слава поженились перед самым переездом. Собственно, предстоящее переселение ускорило их решение о заключении брака. И тем не менее, эту семью, в сущности, две семьи, Александру Ивановну и Валю с мужем, вселили в коммунальную квартиру. Квартира была трехкомнатная, две смежные комнаты получили Тареевы и отдельную комнату получила так называемая «подселенка». Это называлось получить квартиру с подселением. Правда, Вале удалось вскоре купить однокомнатную кооперативную квартиру, и эту квартиру она обменяла с подселенкой на ее комнату. Однокомнатная кооперативная квартира и комната в коммуналке – это был, конечно, неравный обмен, и подселенка ей ничего не доплатила. Но все-таки Тареевы оказались в отдельной трехкомнатной квартире. Мы получили отдельную квартиру потому, что Феликс дал Игорю справку о том, что он состоит на учете в психдиспансере, что было правдой. Были две категории граждан, которым предоставляли отдельные квартиры: страдающие психическими заболеваниями и больные туберкулезом.
В нашей новой маленькой квартире было какое-то очарование. Окна выходили на две стороны, и в квартире всегда было солнце. В жаркие летние дни и теплые ночи в квартире пахло хвоей, хотя лес был от нас в трех автобусных остановках. У нас был большой балкон, на котором мы устроили настоящий цветник. И с точки зрения экологии это место было очень хорошим. Все мои болезни – и хронический тонзиллит, и хронический плеврит – прошли через несколько месяцев после переезда в эту квартиру.
Теперь у нас была квартира, и мы могли взять Лену к себе. Но разлучить Лену с бабушкой было бы жестоко и несправедливо по отношению к ним обеим. К тому же я насмотрелась на детей, живущих с работающими родителями. Я называю эту ситуацию скрытой беспризорностью. Нашими ближайшими соседями на новой квартире стали Мурмановы Миша и Нина. Миша был начальником дистанции метрополитена, какой-то большой важной дистанции. Его кабинет был на станции метро «Площадь революции», мы с Игорем там бывали. Нина была бухгалтером, у них была дочь Алла на три года старше нашей Лены. С семьей Мурмановых мы в один день переезжали в этот дом – и прямо с этого дня подружились. Да так подружились, что стали роднее родных. Когда через шесть лет мы с Игорем выезжали из этого дома, Феликс сказал: «Одного я не понимаю: как ты сможешь жить без Мурмановых?»
Мы подружились еще с семьей Славиных, живших в квартире под нами. Я их много раз упоминала в нашем ЖЖ. Глава семьи Владимир Иванович – дворянин и выпускник Высшего императорского технического училища (в советское время – институт им. Баумана) – во время Гражданской войны был начальником штаба полка у красных. Это он мне рассказал о своей встрече с главковерхом Троцким. Я о ней рассказывала в нашем ЖЖ, наверное, не один раз. Жена Владимира Ивановича Мария Марковна была дочерью известного старого большевика и ученицей Айседоры Дункан, вместе с остальными ученицами жила в доме Айседоры Дункан на Пречистенке и каждый день видела Есенина, вернее, слышала, как он ночью громко стучит в дверь, а потом его пьяного волокут по коридору.
У Славиных был сын Саша, он учился в МГУ на факультете журналистики на заочном отделении и работал литсотрудником в Химкинской городской газете. С Сашей мы очень подружились, он проводил у нас все вечера, нам было о чем поговорить. Со сталинских времен, когда мы с Игорем учились в МГУ, там многое изменилось: и преподаватели изменились, и студенты. Мы подробно расспрашивали Сашу об этом. Новые преподаватели, да и старые, те, что еще нам лекции читали, говорили теперь с кафедры не то, что говорили нам. И студенты изменились. Исчез страх. И говорили, что думают, и задавали острые вопросы, и не подозревали друг в друге стукачей. А раньше подозревали – и для этого были серьезные основания. В университете, как и в наше время, устраивали встречи с писателями и поэтами. Саша рассказал о такой встрече. В ней участвовали Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, еще молодые поэты, и Константин Симонов был. Мы спросили у Саши, как студенты принимали Симонова. Саша с удивлением переспросил: «Симонова? Его никак не принимали. Его ведь никто не знает. Какая-то темная лошадка». Вот это действительно перемены! При нас были две встречи с Симоновым – очень бурные. На одной речь шла об его стихах, к которым наша студенческая аудитория относилась хорошо. А на другой говорили о его военной прозе – и здесь Симонова подвергли резкой критике, говорили, что у него в войне участвуют только военачальники, солдат там нет совсем. Описание боя выглядит у него так: майор шел в атаку с левого фланга, подполковник с правого фланга, а полковник – в лоб.
Саша Славин был очень красивый – и было в кого. Папа-полковник был совершеннейший красавец. Я как-то делала ему уколы и удивлялась, какая у него нежная белоснежная кожа, воистину белая кость. И мама-балерина тоже была недурна.
Саша умер от саркомы. Случайно содрал родинку. И саркома вроде от этого. Уход Саши – это была моя первая серьезная потеря. Я до сих пор его помню и не перестаю оплакивать. Красивый, талантливый, ему предстояло большое будущее – и такая нелепая ранняя смерть. Не успел полюбить, не знал женщин. Мария Марковна прочла его дневник и рассказала мне, что в дневнике были мечты о любви.
Но вернемся к нашей теме. Я о детях, живущих с работающими родителями. Алла Мурманова приходила из школы, разогревала себе обед и обедала. Или не разогревала обед и не обедала. Потом садилась делать урок. Или не садилась и уроков не делала. Мама возвращалась домой после семи вечера, и ей нужно было приготовить обед на завтра, убрать, может быть, постирать и сделать еще какие-то домашние дела. Так что на общение с дочерью у нее времени не оставалось. Миша приходил домой совсем поздно. Дочь свою он обожал, но также не мог ей уделять много времени. Алла была предоставлена самой себе. Вот это я называю скрытой беспризорностью.
Мы въехали в этот дом в 1963 году, а на работу в штат во Всесоюзную книжную палату я поступила в 1965 году. Первые два года жизни на новой квартире я сидела дома. Алла после школы приходила ко мне и сидела до вечера. Через Аллу я познакомилась с другими ребятами из нашего дома и с ними тоже подружилась. Когда я уже стала работать в штате и по вечерам возвращалась с работы, то мне навстречу бросалась орава ребят с нашего двора с криком: «Тетя Лина, ура!» Впереди бежала Алла.
Алла очень любила животных, интересно говорила о них. Как-то она пришла ко мне, когда у меня был Олег Леонидов. Олег тоже любил животных, у него дома кроме собаки и кошек жили еще всякие хомяки, морские свинки, сурок, ежик и прочая живность. Олег с Аллой поговорили о животных очень содержательно. Таких встреч у них было несколько. Олег приходил и спрашивал, где Алла. Как-то уже несколько лет спустя он пришел, задал мне этот вопрос, и я ответила: «У Аллы теперь другие интересы. Раньше ее интересовали животные, а теперь интересуют мальчики». На что Олег резонно ответил: «Мальчики – тоже животные, приматы». Но это я забежала вперед.
Как-то вечером Алла зашла ко мне с оравой ребятишек и со щенком. Щенок был совершенно очарователен. Ребята сказали, что вот есть такой щенок, и никто из родителей не разрешает его взять. Может быть, я его возьму? Ребята принесли и ящичек для щенка, в котором была подстилка. Я сказала, что не могу взять щенка, потому что три дня в неделю мы живем не здесь, а в Новогирееве. Вот и сейчас я уезжаю в Новогиреево, они меня застали буквально на пороге. Я сказала: «Давайте сделаем так: вы оставляете здесь щенка, он может здесь жить, но он будет не мой, а ваш. Я оставлю вам ключи от квартиры, вы будете приходить сюда, кормить щенка, гулять с ним, убирать за ним, а через три дня я вернусь и тогда мы решим, как нам быть дальше». Я приехала в Новогиреево, рассказала Лене про щенка. Назавтра мы поехали к нам знакомиться с щенком. Я открыла дверь квартиры, и каково же было мое удивление, когда в прихожей я не нашла ни щенка, ни его ящика. Я позвонила в квартиру Мурмановых и спросила у Нины, не знает ли она, что произошло с щенком. Нина сказала: «Лина, ты вообще соображаешь что-нибудь? У тебя есть голова на плечах? Уехать на три дня и оставить ораве ребятишек ключи от квартиры. Это же дети! Мало ли что в твоей квартире они могут натворить, чего ты и вообразить не можешь. Конечно, я забрала у них ключи и щенка выдворила». Я сказала Нине, что я вполне взрослый и разумный человек и могу сама принимать решения, как мне распоряжаться моей квартирой. Нина сказала, что после этого моего поступка она сильно сомневается в том, что я разумный человек. Мы с Леной, конечно, не застав щенка, очень огорчились. О дальнейшей судьбе щенка я так ничего и не узнала.
Продолжение следует.
В нашей новой маленькой квартире было какое-то очарование. Окна выходили на две стороны, и в квартире всегда было солнце. В жаркие летние дни и теплые ночи в квартире пахло хвоей, хотя лес был от нас в трех автобусных остановках. У нас был большой балкон, на котором мы устроили настоящий цветник. И с точки зрения экологии это место было очень хорошим. Все мои болезни – и хронический тонзиллит, и хронический плеврит – прошли через несколько месяцев после переезда в эту квартиру.
Теперь у нас была квартира, и мы могли взять Лену к себе. Но разлучить Лену с бабушкой было бы жестоко и несправедливо по отношению к ним обеим. К тому же я насмотрелась на детей, живущих с работающими родителями. Я называю эту ситуацию скрытой беспризорностью. Нашими ближайшими соседями на новой квартире стали Мурмановы Миша и Нина. Миша был начальником дистанции метрополитена, какой-то большой важной дистанции. Его кабинет был на станции метро «Площадь революции», мы с Игорем там бывали. Нина была бухгалтером, у них была дочь Алла на три года старше нашей Лены. С семьей Мурмановых мы в один день переезжали в этот дом – и прямо с этого дня подружились. Да так подружились, что стали роднее родных. Когда через шесть лет мы с Игорем выезжали из этого дома, Феликс сказал: «Одного я не понимаю: как ты сможешь жить без Мурмановых?»
Мы подружились еще с семьей Славиных, живших в квартире под нами. Я их много раз упоминала в нашем ЖЖ. Глава семьи Владимир Иванович – дворянин и выпускник Высшего императорского технического училища (в советское время – институт им. Баумана) – во время Гражданской войны был начальником штаба полка у красных. Это он мне рассказал о своей встрече с главковерхом Троцким. Я о ней рассказывала в нашем ЖЖ, наверное, не один раз. Жена Владимира Ивановича Мария Марковна была дочерью известного старого большевика и ученицей Айседоры Дункан, вместе с остальными ученицами жила в доме Айседоры Дункан на Пречистенке и каждый день видела Есенина, вернее, слышала, как он ночью громко стучит в дверь, а потом его пьяного волокут по коридору.
У Славиных был сын Саша, он учился в МГУ на факультете журналистики на заочном отделении и работал литсотрудником в Химкинской городской газете. С Сашей мы очень подружились, он проводил у нас все вечера, нам было о чем поговорить. Со сталинских времен, когда мы с Игорем учились в МГУ, там многое изменилось: и преподаватели изменились, и студенты. Мы подробно расспрашивали Сашу об этом. Новые преподаватели, да и старые, те, что еще нам лекции читали, говорили теперь с кафедры не то, что говорили нам. И студенты изменились. Исчез страх. И говорили, что думают, и задавали острые вопросы, и не подозревали друг в друге стукачей. А раньше подозревали – и для этого были серьезные основания. В университете, как и в наше время, устраивали встречи с писателями и поэтами. Саша рассказал о такой встрече. В ней участвовали Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, еще молодые поэты, и Константин Симонов был. Мы спросили у Саши, как студенты принимали Симонова. Саша с удивлением переспросил: «Симонова? Его никак не принимали. Его ведь никто не знает. Какая-то темная лошадка». Вот это действительно перемены! При нас были две встречи с Симоновым – очень бурные. На одной речь шла об его стихах, к которым наша студенческая аудитория относилась хорошо. А на другой говорили о его военной прозе – и здесь Симонова подвергли резкой критике, говорили, что у него в войне участвуют только военачальники, солдат там нет совсем. Описание боя выглядит у него так: майор шел в атаку с левого фланга, подполковник с правого фланга, а полковник – в лоб.
Саша Славин был очень красивый – и было в кого. Папа-полковник был совершеннейший красавец. Я как-то делала ему уколы и удивлялась, какая у него нежная белоснежная кожа, воистину белая кость. И мама-балерина тоже была недурна.
Саша умер от саркомы. Случайно содрал родинку. И саркома вроде от этого. Уход Саши – это была моя первая серьезная потеря. Я до сих пор его помню и не перестаю оплакивать. Красивый, талантливый, ему предстояло большое будущее – и такая нелепая ранняя смерть. Не успел полюбить, не знал женщин. Мария Марковна прочла его дневник и рассказала мне, что в дневнике были мечты о любви.
Но вернемся к нашей теме. Я о детях, живущих с работающими родителями. Алла Мурманова приходила из школы, разогревала себе обед и обедала. Или не разогревала обед и не обедала. Потом садилась делать урок. Или не садилась и уроков не делала. Мама возвращалась домой после семи вечера, и ей нужно было приготовить обед на завтра, убрать, может быть, постирать и сделать еще какие-то домашние дела. Так что на общение с дочерью у нее времени не оставалось. Миша приходил домой совсем поздно. Дочь свою он обожал, но также не мог ей уделять много времени. Алла была предоставлена самой себе. Вот это я называю скрытой беспризорностью.
Мы въехали в этот дом в 1963 году, а на работу в штат во Всесоюзную книжную палату я поступила в 1965 году. Первые два года жизни на новой квартире я сидела дома. Алла после школы приходила ко мне и сидела до вечера. Через Аллу я познакомилась с другими ребятами из нашего дома и с ними тоже подружилась. Когда я уже стала работать в штате и по вечерам возвращалась с работы, то мне навстречу бросалась орава ребят с нашего двора с криком: «Тетя Лина, ура!» Впереди бежала Алла.
Алла очень любила животных, интересно говорила о них. Как-то она пришла ко мне, когда у меня был Олег Леонидов. Олег тоже любил животных, у него дома кроме собаки и кошек жили еще всякие хомяки, морские свинки, сурок, ежик и прочая живность. Олег с Аллой поговорили о животных очень содержательно. Таких встреч у них было несколько. Олег приходил и спрашивал, где Алла. Как-то уже несколько лет спустя он пришел, задал мне этот вопрос, и я ответила: «У Аллы теперь другие интересы. Раньше ее интересовали животные, а теперь интересуют мальчики». На что Олег резонно ответил: «Мальчики – тоже животные, приматы». Но это я забежала вперед.
Как-то вечером Алла зашла ко мне с оравой ребятишек и со щенком. Щенок был совершенно очарователен. Ребята сказали, что вот есть такой щенок, и никто из родителей не разрешает его взять. Может быть, я его возьму? Ребята принесли и ящичек для щенка, в котором была подстилка. Я сказала, что не могу взять щенка, потому что три дня в неделю мы живем не здесь, а в Новогирееве. Вот и сейчас я уезжаю в Новогиреево, они меня застали буквально на пороге. Я сказала: «Давайте сделаем так: вы оставляете здесь щенка, он может здесь жить, но он будет не мой, а ваш. Я оставлю вам ключи от квартиры, вы будете приходить сюда, кормить щенка, гулять с ним, убирать за ним, а через три дня я вернусь и тогда мы решим, как нам быть дальше». Я приехала в Новогиреево, рассказала Лене про щенка. Назавтра мы поехали к нам знакомиться с щенком. Я открыла дверь квартиры, и каково же было мое удивление, когда в прихожей я не нашла ни щенка, ни его ящика. Я позвонила в квартиру Мурмановых и спросила у Нины, не знает ли она, что произошло с щенком. Нина сказала: «Лина, ты вообще соображаешь что-нибудь? У тебя есть голова на плечах? Уехать на три дня и оставить ораве ребятишек ключи от квартиры. Это же дети! Мало ли что в твоей квартире они могут натворить, чего ты и вообразить не можешь. Конечно, я забрала у них ключи и щенка выдворила». Я сказала Нине, что я вполне взрослый и разумный человек и могу сама принимать решения, как мне распоряжаться моей квартирой. Нина сказала, что после этого моего поступка она сильно сомневается в том, что я разумный человек. Мы с Леной, конечно, не застав щенка, очень огорчились. О дальнейшей судьбе щенка я так ничего и не узнала.
Продолжение следует.