Добавить новость
Новости России 
Август 2011
Сентябрь 2011
Октябрь 2011
Ноябрь 2011
Декабрь 2011
Январь 2012Февраль 2012Март 2012Апрель 2012Май 2012Июнь 2012
Июль 2012
Август 2012
Сентябрь 2012
Октябрь 2012
Ноябрь 2012Декабрь 2012Январь 2013Февраль 2013Март 2013Апрель 2013Май 2013Июнь 2013Июль 2013Август 2013Сентябрь 2013Октябрь 2013Ноябрь 2013Декабрь 2013
Январь 2014
Февраль 2014
Март 2014
Апрель 2014
Май 2014
Июнь 2014Июль 2014Август 2014Сентябрь 2014Октябрь 2014Ноябрь 2014
Декабрь 2014
Январь 2015
Февраль 2015
Март 2015Апрель 2015Май 2015Июнь 2015Июль 2015
Август 2015
Сентябрь 2015
Октябрь 2015
Ноябрь 2015
Декабрь 2015
Январь 2016
Февраль 2016
Март 2016
Апрель 2016
Май 2016Июнь 2016Июль 2016
Август 2016
Сентябрь 2016
Октябрь 2016
Ноябрь 2016
Декабрь 2016Январь 2017
Февраль 2017
Март 2017
Апрель 2017
Май 2017
Июнь 2017Июль 2017
Август 2017
Сентябрь 2017
Октябрь 2017
Ноябрь 2017
Декабрь 2017
Январь 2018
Февраль 2018
Март 2018
Апрель 2018
Май 2018
Июнь 2018
Июль 2018
Август 2018
Сентябрь 2018
Октябрь 2018
Ноябрь 2018Декабрь 2018
Январь 2019
Февраль 2019Март 2019
Апрель 2019
Май 2019Июнь 2019Июль 2019Август 2019Сентябрь 2019Октябрь 2019Ноябрь 2019Декабрь 2019Январь 2020Февраль 2020Март 2020Апрель 2020Май 2020Июнь 2020Июль 2020Август 2020Сентябрь 2020Октябрь 2020Ноябрь 2020Декабрь 2020Январь 2021Февраль 2021Март 2021Апрель 2021Май 2021
Июнь 2021
Июль 2021
Август 2021
Сентябрь 2021
Октябрь 2021
Ноябрь 2021
Декабрь 2021
12345678910111213141516171819
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
Блоги |

Двойник Ульриха Гольценбайна.

                                         …выходят и живут, как живые среди живых...

                                                                      Стругацкие, «Хищные вещи века»

Я расскажу вам историю Ульриха Гольценбайна, не его самого даже, но его двойника. История эта наделала немало шума и изрядно переполошила в свое время городок Посткурц, что на Рейне.

Началось все с того, что ранним утром в понедельник, шестнадцатого мая, по дороге на работу молодой Гольценбайн встретил самого себя. В том нет ничего удивительного, если знать, что накануне он трижды отразился в оловянном зеркале антикварной лавки, куда зашел из любопытства. А до того - семь раз в жестяной крышечке чернильницы, которую он использовал в написании прошения об отсрочке долгов. И еще ранее - ровно двенадцать раз - в хрустальных рюмках тетушки Гертруды, когда она показывала ему свой новый сервиз. Отражения из шестой и одиннадцатой рюмок уже тогда подмигнули ему со значением, однако ни Ульрих, ни его тетушка того не заметили.

Все это происходило за день до новолуния и за месяц и одну неделю до Иванова дня; человек разумеющий в такой день и вовсе бы воздержался бы от общения с зеркалами, но откуда было Ульриху знать о такого рода тонкостях. Да и не до того ему было, чтобы считать дни, зеркала и отражения. Мысли его целиком и полностью посвящены были одному только: как расплатиться с долгами.

Долги достались Ульриху в наследство от отца, а отцу - от деда. Сколько Ульрих себя помнил, дед его, а затем и отец, всю жизнь занимали деньги у одних с тем, чтобы расплатиться с другими. Будучи должными десяткам людей в нескольких городах, дед его и отец оставались уважаемыми гражданами благодаря умению расплатиться в последний момент, перезаняв недостающую сумму у кого-нибудь еще.

Умения этого Ульрих к своему несчастью так и не унаследовал. После смерти отца Ульрих ежедневно получал письма от кредиторов, написанные пока еще вежливо и предупредительно, и оповещавшие его о необходимости возврата денег. Все воскресенье провел он в написании ответов с просьбами об отсрочке - занятие, которого не одобрили бы ни дед, ни отец - а утром понедельника отправился в контору господина Кальтенгерца, нотариуса, у которого пребывал в учениках.

Медленно вышагивал Ульрих по мостовой, раздумывая, где бы раздобыть ему денег, чтобы отодвинуть хоть ненадолго время расплаты. Он намеревался испросить у господина Кальтенгерца плату за следующий месяц, но опасался, что тот не даст ни гроша: где это видано - платить за несделанную еще работу?

Погруженный в свои мысли шел он по мостовой, не поднимая головы и не уделяя внимания происходившему на улице. Вокруг же суетились лавочники, выкладывая товары на прилавки, спешили на уроки школяры и улыбались из окон миловидные девушки. В утренней сутолоке Ульрих и не заметил бы двойника, коль скоро тот не увидел бы его первым и не спрятал резким жестом лицо. Увидев краем глаза, как идущий навстречу прохожий вскидывает руку, закрывая ею глаза, также как делал это его отец, и как делал он сам, завидев на улице тех, кому бывал должен, Ульрих взглянул на него и увидел самого себя.

Это оказалось столь неожиданно и странно, что он замер на миг словно каменный. Двойник же, поняв, что замечен и узнан, бросился наутек и тут же исчез в какой-то узкой улочке.

Ульрих, опомнившись, бросился следом, но опоздал - ни на этой улочке, ни в окрестных дворах не увидел он никого, хоть сколько-нибудь на себя похожего.

Опечаленный, продолжил Ульрих свой путь. Всякому известно: увидеть двойника или доппельгангера, как их еще называют, - сулит недоброе. И точно - стоило ему прийти в контору, как герр Кальтенгерц тут же отругал его за опоздание, да так сурово, что Ульрих даже заикнуться о плате за будущий месяц побоялся.

Весь день напролет набирался Ульрих храбрости, и вечером постучался в кабинет грозного нотариуса.

- В чем дело, Гольценбайн? - строго спросил его герр Кальтенгерц, - готовы ли уже письма, о которых я говорил тебе?

- Готовы, - отвечал робко Ульрих.

- Давай же их сюда, - нотариус просмотрел бумаги и поднял глаза, - ты делаешь успехи, Ульрих. Возможно, со временем я смогу поручить тебе что-то большее.

Обнадеженный похвалой, Ульрих, сбиваясь и путаясь, изложил свою просьбу.

Выслушав его, герр Кальтенгерц помрачнел.

- Боюсь, я поспешил похвалить тебя, Ульрих, - удрученно качая головой, промолвил он.

- Скромность - лучшее украшение юности. А требовать платы за работу, которая еще не сделана и будет ли вообще сделана - большой вопрос, не просто нескромно, а и вовсе бесстыдно.

Не получив ничего, кроме поучений, Ульрих принужден был удалиться. Возвратившись к дому и поднявшись по лестнице к своей комнате, он обнаружил дверь незапертой. Ожидая самого дурного, вошел Ульрих внутрь.

За рабочим столом сидел он сам в лучшем выходном костюме. Покачиваясь на стуле (хозяйка комнаты строго запрещала подобное обхождение с мебелью), двойник небрежно листал стопку писем от кредиторов. Увидев же Ульриха, он бросил их на стол, и поднялся, сердечно улыбнувшись.

- Вот, наконец, и ты, - сказал он, - Поздновато же отпускает тебя старик Кальтенгерц. Наверное, опять поучал, как следует себя вести примерному юноше?

Двойник весело расхохотался, а Ульрих стоял на пороге, не зная, что и думать.

- Кто ты? - хрипло спросил он, - или что ты?

- Я, - тонко улыбнулся один Ульрих другому, - это ты. Твой двойник, твоя оборотная сторона.

Ульрих побледнел. Видеть себя со стороны было так странно, так необычно и противоестественно, что у него пошла кругом голова.

Пришелец же чувствовал себя как рыба в воде. Прохаживаясь по комнате, он говорил:

- Ты, верно, наслышан о нас дурного: двойники якобы ведут себя премерзко, воруют детей, убивают тех, чей облик приняли. Знай же, Ульрих, - все это ложь. Единственное, ради чего приходим мы в ваш мир, - это радость бытия. Стать на время живым, видеть, слышать, обонять и осязать, жить - вот что влечет нас сюда. К сожалению, попасть сюда можно только благодаря череде очень редких событий и только приняв облик кого-то из уже живущих на Земле. Так что тебе несказанно повезло, Ульрих.

Двойник остановился напротив него и отечески улыбнулся.

Ульрих набрался смелости и спросил:

- Отчего же я должен тебе верить? Я слышал, что ваша порода по природе своей неправдолюбива.

Двойник улыбнулся еще шире, еще ласковее.

- Можешь не верить мне, Ульрих, можешь прогнать меня за порог, и я уйду. Но сможешь ли ты так же легко прогнать завтра судебных приставов, когда придут они взыскивать с тебя долги?

Ульрих понурился.

- Они опишут твое имущество, - продолжал, улыбаясь, двойник, - ты окажешься на улице. Герр Кальтенгерц вышвырнет тебя вон, он не потерпит должника в помощниках. Тебя бросят в долговую тюрьму, там ты и закончишь свои дни. Подумай о своей матушке, подумай о Луизе. Ты ведь собирался сделать ей предложение?

- Что же мне делать? - тихо спросил Ульрих, - у меня нет денег.

- Зато они есть у меня, - двойник запустил руки в карманы камзола и вынул оттуда два пухлых мешочка. Они тихонько звякнули, когда доппельгангер положил их на стол. Вслед за этими мешочками он вынул еще два, затем еще, еще - пока весь стол не оказался заставлен ими.

- Я расплачусь за твои долги, Ульрих. Но взамен мне нужна будет от тебя одна услуга.

- Какая услуга?

- Видишь ли, Ульрих, место, где я обитаю, не слишком гостеприимно. Я хотел бы задержаться здесь возможно дольше, и раз уж тебе стало суждено поделиться со мной обликом, помочь тебе решить некоторые проблемы.

- Но чем я могу тебе помочь? - недоуменно спросил Ульрих.

- Два одинаковых юноши - слишком подозрительно. Я просил бы тебя в обмен на свою скромную помощь, - двойник небрежно указал на стол, заваленный деньгами, - занимать время от времени твое место.

- Мое место?

- Да. Ходить вместо тебя к старику Кальтенгерцу, бродить по улицам, гулять в городском парке - просто жить.

- Но... но что же буду делать в это время я?

Двойник вздохнул:

- Дело в том, Ульрих, что у меня есть один серьезный недостаток.

Он подошел к зеркалу и протянул руку к его блестящей глади. В мутной глубине шевельнулось что-то и пропало. Ульрих подошел на шаг ближе: в зеркале он увидел только себя.

Двойник печально кивнул.

- Люди боятся того, чего не понимают. Если кто-то увидит, что я не имею отражения, это может иметь для нас обоих весьма неприятные последствия.

- Так что же, я?..

- Да, Ульрих, я просил бы тебя на то время, которое я буду тебя замещать, служить моим отражением: для того, чтобы никто не заподозрил дурного.

Ульрих снова взглянул на зеркало: в нем не отражалась и груда монет, под тяжестью которых стол уже прогнулся и поскрипывал.

- Так они не настоящие! - вырвалось у Ульриха.

Доппельгангер кивнул:

- Но то, что они не отражаются в зеркалах, не помешает тебе расплатиться ими.

- Но ведь они, наверное, исчезнут? Рано или поздно?

- Только после того, как кредиторы вернут тебе векселя и расписки. Не на виду, не все сразу. Никто ничего не поймет.

- Но... это ведь нечестно.

- Ульрих, Ульрих, - ласково проговорил двойник, - тебе ли говорить о чести? Давно ли ты сам размышлял о том, как здорово было бы нагреть зануду Кальтенгерца на звонкие монеты? Давно ли раздумывал о том, как ненадежна охрана банка?

- Я ведь ничего не сделал!

- Но собирался, Ульрих, собирался. Ведь так?

Ульрих понурился.

- А ведь я не предлагаю тебе никого грабить, никого обманывать, Ульрих. Я сделаю все сам, - двойник улыбнулся, - в обмен на то, о чем тебя просил.

Доппельгангер бросил взгляд куда-то за спину Ульриха.

Ульрих обернулся: за окном виднелась башня ратуши, и время на ее часах приближалось к полуночи.

- Я не думаю... - начал говорить Ульрих, - я не уверен... Мне надо обдумать...

- Да, - кивал, улыбаясь, доппельгангер, - да, да, да.

С каждым кивком он на шаг приближался Ульриху, а тот отступал на шаг назад, пока не оказался у стены, прижавшись спиной к зеркалу.

Двойник подошел к нему почти вплотную, так близко, что Ульрих чувствовал его дыхание - холодное и сухое, пахнущее далекой грозой.

- Жаль, - сказал двойник, глядя мимо Ульриха куда-то в окно, - что ты не хочешь по-доброму. Впрочем, это ничего не меняет. Взять его!

Зеркало за спиной Ульриха изогнулось, подалось внутрь и заглотило его в одно мгновение. Башенные часы за окном начали бить двенадцать.

Двойник подошел к зеркалу вплотную.

- Видишь, - сказал он, с любопытством рассматривая Ульриха, бьющегося по ту сторону мутного стекла, - как все обернулось. Стоило так держаться за свою честь?

Он щелкнул ногтем по зеркалу - Ульрих с другой стороны отпрянул.

Доппельгангер полюбовался, как тот потрясает кулаками и беззвучно разевает рот.

- Да, Ульрих, - произнес он все также ласково, - похоже, не бывать тебе больше у старины Кальтенгерца, не гулять по городскому парку и не миловаться с красавицей Луизой.

Последние его слова вызвали у Ульриха новый приступ ярости.

- Посиди-ка пока тут, голубчик, а я пройдусь, - сказал двойник, подхватил трость и, насвистывая какую-то легкомысленную мелодию, вышел на улицу.

Легкой походкой шагал он по мостовой, вертел в руках трость и с любопытством озирался по сторонам.

- Ульрих! – раздался вдруг голос, - Ульрих Гольценбайн!

Навстречу ему вышли несколько стражников.

- Да, господа?

- Ты многим задолжал, Ульрих, - вперед вышел капитан стражи, - и этим вечером городской совет постановил взыскать с тебя все долги.

- Вот как? – двойник наклонил голову, - Вы собираетесь меня арестовать?

- Увы, - капитан махнул рукой и двое стражников встали по бокам двойника, - тебе придется провести эту ночь с нами, пока приставы опишут имущество. Утром же мы проводим тебя в ратушу, чтобы тебе не вздумалось растаять в воздухе по дороге.

И капитан весело захохотал.

- Растаять в воздухе? – серьезно переспросил двойник, - Ну что вы! Сейчас как раз начинается самое интересное!

- Поосторожнее с зеркалом! – крикнул он вслед двоим приставам, которые отправились к Ульриху домой, - Не разбейте ненароком!

Пританцовывая, он последовал вслед за капитаном. Стражники, сурово на него поглядывая, шли по сторонам.

На следующее утро в большом зале городской ратуши собрался суд, чтобы рассмотреть среди прочих и дело Ульриха Гольценбайна. Обычно обвиняемые выглядели понуро и уныло, Ульрих же казался свежим и бодрым. Он с любопытством оглядывался по сторонам, улыбался, подмигивал конвоирам и даже судьям, то есть вел себя совершенно несообразно. То и дело поглядывал он на стол бургомистра, где стоял хрустальный шар с крохотной ратушей внутри – творение городских мастеров и предмет гордости бургомистра.

Секретарь Тинтенфингер, которому должен был еще дед Ульриха, наблюдал за ним со своего писарского места с неприязнью и некоторым недоумением. "Уж если угодил на судилище, постарайся по крайней мере выглядеть виноватым" - думал он, - "а не корчи из себя невесть кого". Однако беспокойство не оставляло его: кто знает, что может прийти в голову этому хлыщу. Уж больно странно он себя ведет.

Тяжба меж тем шла своим чередом. Сначала выступили истцы (ввиду большого их числа - лишь те, кому Гольценбайны задолжали более всего), затем были представлены документы: векселя, расписки, поручительства, доверенности и прочие. Дошла со временем очередь и до подсудимого. Строго глядя на молодого Гольценбайна, бургомистр спросил, признает ли тот долги своих отца, деда, прадеда (всплыли даже и такие), а также свои собственные.

Позвякивая цепями, молодой Гольценбайн поднялся с места и, не переставая улыбаться, сообщил, что долги - свои и своих предков - с радостью признает. В зале прошел возмущенный шумок. Секретарь нахмурился: такого, чтобы ответчик признавал свои проступки с радостью, он не припоминал.

Глядя на подсудимого еще строже, бургомистр задал следующий вопрос: готов ли тот расплатиться по долгам?

Молодой Гольценбайн моргнул, оглядел зал ратуши, полный народа, и все с той же улыбкой на губах ответил, что заплатить, пожалуй, и мог бы, но не станет, потому что это не так интересно.

Следующие несколько минут Тинтенфингер пытался вывести с протокола суда кляксу, которую посадил на него от такой наглости. Впрочем, записывать в это время было решительно нечего, поскольку в зале стоял крик и гвалт, и даже судьи со своих мест выкрикивали что-то молодому Гольценбайну и потрясали в гневе руками. Бургомистр со сбившимся париком, вынужден был с ногами забраться на председательский стол и звонить колокольчиком прямо у судей перед носами, чтобы те повели себя подобающе.

Наконец подобие порядка было восстановлено.

Бургомистр отдал приказ приставам огласить список предметов, конфискованных у подсудимого с тем, чтобы распродать их и погасить хотя бы судебные издержки. Главный пристав развернул лист бумаги и, откашлявшись, начал читать. Список был длинен, предметы в нем перечислялись ценности не имеющие, и судьи заскучали. Только Тинтенфингер, записывая, прилежно скрипел пером: "стол письменный дубовый с вырезанными ножом непристойными картинками, кувшин мейссенского фарфора с отломанной ручкой, нерабочее зеркало в человеческий рост высотой..."

- Постойте, постойте! - воскликнул недоуменно бургомистр, - как это зеркало нерабочее?

Главный пристав помялся и сообщил, что зеркало не отражает того, что ему отражать положено, а показывает одного только молодого Гольценбайна, строящего оттуда гримасы и рожи.

Бургомистр потребовал немедленно представить зеркало, и уже через несколько минут двое дюжих приставов поставили его перед судейским столом.

Тинтенфингер вытянул жилистую шею, чтобы разглядеть, что же видно там - внутри. Действительно, в глубине зеркала виднелась фигура Ульриха Гольценбайна - точно такого же, как и на скамье подсудимых. Только тот, что сидел сейчас в кандалах выглядел свежим и бодрым, поглядывал с интересом по сторонам и подмигивал дамам в зале, а этот, в зеркале, казался изможденным и усталым, и размахивал без устали руками, словно пытаясь что-то сказать. Слышно его, однако же, не было.

- А зеркало-то и впрямь сломано, - проговорил один из судей, помахивая перед ним рукой.

- Попахивает черной магией, - неодобрительно сказал другой.

- Да ведь это и правда молодой Гольценбайн, - воскликнул третий, - у него цепочка от часов, которую он выкупил третьего дня из ломбарда.

- Но если это и впрямь молодой Гольценбайн, - задумался четвертый, - кого же мы тогда судим?..

Бургомистр побледнел.

- Доппельгангер, - прошептал он.

Расталкивая судей, он бросился к выходу, истошно крича:

- Священника! Позовите священника!

Гольценбайн, сидевший в зале, помрачнел:

- Стоит только начать веселиться, сразу зовут священника, - процедил он.

Он тряхнул руками, и кандалы со звоном упали на пол. Сделал шаг – и цепи остались позади. Подошел к судейскому столу и взял в руки хрустальный шар с ратушей.

- Редкой красоты вещица, - пояснил он обомлевшим судьям и тряхнул шар в руках.

Тут же всю ратушу сотряс огромной силы удар: судей посбрасывало с мест, люстры закачались, из шкафов попадали книги, а секретарь Тинтенфингер посадил на протокол заседания еще одну кляксу – куда больше и уродливее предыдущей.

- И тонкой к тому же работы, - добавил доппельгангер, начиная вращать шар с ратушей на столе.

Здание заскрежетало, заскрипело, за окнами замелькали дома и улицы. Столы и стулья завертелись, ударяясь о стены, судьи в черных мантиях поднялись в воздух, как стая ворон, что-то хрипло крича, многочисленные истцы и досужая публика катались по полу ратуши, тщетно пытаясь подняться, а колокольчик председателя висел в воздухе и сам по себе трезвонил почем зря. Книги и судьи, столы и кредиторы, шкафы и стражники, даже сам бургомистр поднялись в воздух, кружась в огромном вихре. Доппельгангер же стоял в самом его центре, хохотал и все быстрее вращал хрустальный шар.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не разъярившийся от порчи протокола секретарь Тинтенфингер. Схватив увесистую медную чернильницу, он запустил ее в доппельгангера – но позорным образом промахнулся. Чернильница же угодила прямо в зеркало, из которого расширенными от ужаса глазами наблюдал за происходящим настоящий Гольценбайн. По стеклу прошла паутина трещин, и нижняя его часть осыпалась, звеня, осколками.

Доппельгангер завыл, завертелся волчком, оставляя вокруг себя голубые потеки. Они расплывались в воздухе, как тает в воде капля чернил. Что-то неладное было с его ногой. Тинтенфингер пригляделся и увидел – правую ногу у доппельгангера как отрезало. Поодаль катался по полу второй Гольценбайн – настоящий. Он тоже держался за ногу – только левую. Ниже колена ноги не было.

- Я еще вернусь! – кричал доппельгангер, исходя голубыми кляксами, - я вам еще покажу!

Он уронил хрустальный шар с ратушей в нем на пол, и все заволокло пылью. Когда пыль рассеялась, его, разумеется, не нашли.

Тогда во всем обвинили молодого Гольценбайна, и дело его тянулось несколько лет – сначала по причине тяжелой болезни обвиняемого, лишившегося ноги, затем в силу того, что история эта обросла множеством самых невероятных подробностей, в которых стали путаться уже и сами очевидцы.

Как бы то ни было, Ульриху Гольценбайну вряд ли удалось бы избежать каторги, а то и костра, когда бы не далекая его родня – двоюродная ли, троюродная ли тетка, весьма вовремя почившая. Она оставила молодому Гольценбайну состояние достаточное для того, чтобы расплатиться с долгами: своими собственными и завещанными ему прадедом, дедом и отцом. Из тех же средств он смог оплатить ремонт ратуши, выплатить все положенные издержки, пени и штрафы, заручиться индульгенцией Святой Церкви и даже купить небольшой домик на окраине города Посткурца.

Там и прожил он всю оставшуюся жизнь – нелюдимый и одинокий. Изредка можно было видеть, как выходит он из дому и ковыляет по улице на деревянной ноге, оправдывая свою фамилию. Рассказывают, что до конца своих дней он терпеть не мог зеркала, и нещадно бил, стоило ему только их завидеть.

Секретарь же Тинтенфингер оставил на память и тайно хранил один из осколков зеркала, что разбил тогда в ратуше, - тот самый, с ногой Ульриха Гольценбайна.

© akkalagara





Russian.city

Читайте также

Интернет |

Acer запускает конкурс
 Kimi’s Creator Challenge в поддержку организации Save The Children

Авто |

«Балтийский лизинг» выступил в Чите партнером презентации обновленной Toyota Camry

Интернет |

OnePlus TV прибыл в Европу по привлекательной цене



News24.pro и Life24.pro — таблоиды популярных новостей за 24 часа, сформированных по темам с ежеминутным обновлением. Все самостоятельные публикации на наших ресурсах бесплатны для авторов Ньюс24.про и Ньюс-Лайф.ру.



Разместить свою новость локально в любом городе по любой тематике (и даже, на любом языке мира) можно ежесекундно с мгновенной публикацией самостоятельно — здесь.