Владимир Кудрявцев. Игры без правил и человек совестливый

Алиса играет в крокет. Изображение: betsylyon.myportfolio.com Нидерландский историк и философ Йохан Хейзинга в книге ««Номо ludens» (Человек играющий») рассматривал культуру, культурную жизнь как своего рода игру с правилами. Там, где правила нарушаются, замечал он, гибнет культура. Многих в концепции Хейзинги, по понятным причинам, привлекает «игра», а не «правила». Когда окончательно забывается об этом, культура как игра становится «игрой в культуру», «в историю». Возникает феномен «культурной заигранности». Или наоборот – недоигранности. Прожитая нами почти что треть 21 века не устает демонстрировать тому свидетельства. По моему убеждению, мы все еще робко топчемся у его порога. Парализованные непрекращающимся футуршоком Тофлера еще с конца 20 века. Будущее давно наступило, но без нас. А мы – это сознание, в первую очередь. Быть в сознании – значит, не находится в шоке от будущего, настоящего и прошлого. Нет сознания – не миновать шока. Шоки приходят и уходят, сознание остается. История вырвалась в свободное плаванье. Мы не управляем историей, тем более, не творим ее. И хотя тектонические сдвиги платформы цивилизации производны от нашей активности, сама она неуправляема. Нет рычагов, а рычаги – в правилах. Потому что не сама по себе игра, а созданные и свободно принятые правила и есть культура. Хейзинга, по сути, это и сказал, но сделал все, чтобы приковать внимание к игре. Хотя он знал о культурной сакральности правила, так сказать, на генеалогическом уровне, будучи выходцем из рода фрисландских пастырей, а у фрисландцев, по его словам, сохранилось «древнее племенное сознание» с этим сакральным чувством. Йохан Хейзинга Современность напоминает игру в крокет у героев «Алисы в Стране Чудес» Кэрролла. Вместо клюшек – фламинго, вместо мячей – ежи. К тому же, правила постоянно меняются. Читать новости невозможно - все время возникает вопрос: это о взрослых? Сейчас многие признают, что с взрослением и взрослостью «что-то не так». Но психология продолжает заниматься популистской апологетикой нынешней взрослости (клиенты!). В лучшем случае, речь идет о трудностях идентификации, кризисе идентичности в современном мире, где так трудно «найти себя». Себя не нашел, а в руках сконцентрировал мощнейшие ресурсы, пытаясь влиять на судьбы мира, включая окружающих людей? А они доверчиво вверяют свои судьбы неопознанному властвующему (не собой – себя-то не нашел) субъекту: от политика и чиновника до педагога и родителя? Разговоры об «инфантилизации» уводят в строну, в сторону клиники. Инфантильность – это симптом (кто-то считает, синдром) психического расстройства. Я всегда прошу студентов не употреблять это слово бездумно, а искать профессиональные основания для этого. Но даже если так, то человек нуждается в лечении, а не во вручении властных полномочий. На днях один «взрослый» житель выкинул кошку из окна высокого этажа. Просто так. И зафиксировал ее полет и мучения внизу. Кошку медики спасли. В следующий раз выкинет человека? Не факт. А факт в том, что прокуроры «задумались» (!) о том, что стоит завести на него уголовное дело. Факт в том, что некий депутат думы (фамилии не помню, да и не имеет значения) предложил после уничтожения передержанных животных пускать их на мыла. И сослался на советскую практику. На что мылопроизводители разяснили: не было никогда такой практики в СССР, во всяком случае, на производстве – если только кустари-маргиналы отлавливали собак и варили из них мыло на продажу (я тоже слышал об этом в советские годы). Но что омандаченному дикарю, который не ушел дальше маргиналов? В думе вынашивается живодерский закон. Или папаша выбросил из окна двух детей. Поссорился с женой. Отомстил, так сказать. Случай патологический. Но той же думой декриминализировано семейное насилие. В стране, где значительная часть преступлений совершается не бандитами, не ОПГ, а на бытовой почве. Это тоже патологический случай. Но семья-то сакральна, а первое сакральное лицо в ней отец, на чем настаивает православие. На мой взгляд, нужна серьезная научная критика (в понимании немецкой классической философии и Карла Маркса) современного типа взрослости, а не оправдание «трудностей роста». В эпохи перелома человечества переживает острейшие кризисы взрослости. В 21 веке это необходимо осознать. Кризисы детства и подростничества производны, поскольку детское и взрослое сообщество нельзя разрубить надвое. И взрослый, любой, остается главным смысловым ориентиром в детской картине мира. Хорошо бы, чтобы и дети стали смысловыми навигаторами во взрослой картине. Но пока мы от этого бесконечно далеки. Список людей типа Экзюпери, Корчака, Маргарит Мид (с ее концепцией о трех типах культуры в контексте отношений взрослых и детей), Александра Запорожца не столь уж длинный. Сюда я включил бы и Александра Асмолова, который показал, что «детоцентризм» (не путать с «педоцентризмом») – шанс человечеству выжить и жить по-человечески. Мы не знаем сегодняшних детей? А кто, собственно, МЫ?! Кто мы, чтобы знать детей? Кто мы, чтобы дети знали нас? Мы ведь все ищем. В том числе, правила, по которым жить. И все никак не заживем. Дети старшего дошкольного возраста забывают об игре ради правил. Установление правил и контроль за их соблюдением становится для них серьезным занятием, хотя и остается частью игры. Сущностной частью. Попробуй нарушь – вон из игры! Особенно, если ты взрослый. Дети хотят разобраться в законах взрослый жизни, источниках их происхождения. А прочитать их можно только по правилам. Отсюда и интерес детей к играм с правилами. Сейчас он спадает в детском мире – во взрослом царит пресловутая аномия, оправданная взрослыми. И детям «не в кого» взрослеть. Они вслух признаются, что не хотят. Мир переживает очевидный кризис управления, который ставит его на грань существования. Но этот кризис произвольности, свободы взрослых, считающих, что они «у руля». Но все по Вознесенскому: Раб стандарта, царь природы, ты свободен без свободы, ты летишь в автомашине, но машина — без руля... Сплошное «реагирование на импульсы» в политике. Наши симметричные ответы Чемберленам. Всевластие над людьми при полном отсутствии власти над собой и ситуацией. Еще 40 лет назад трудно было прочитать заголовок: политик такой-то «взбесил» политика такого-то. Индукция «бешенства», а не международные отношения. Аффекты, обиды, месть, обвинения, извинения. Уровень глобальной коммунальной кухни. А рядом ломаются жизни, судьбы миллионов люди. Правила? Хотя бы взрослый этикет соблюдали. Сейчас время предельной условности правил, которые не оговариваются даже ритуально. Их просто устанавливают - не столько сильные, сколько наделенные «силовым ресурсом», властью, а не волей, которая свободна, по определению. А нарушение мыслится (?) как данность, как «естественная норма». Для ее обозначения придумали словечко «вызов». Оно освобождает от всякой ответственности. И «симулякры», «симулякры», «симулякры» - вместо свободной и ответственной деятельности на благо людей с вовлечением их в эту деятельность. Как в шутке: создается впечатление, что сегодняшние лесорубы отращивают бороды, чтобы нравиться другими лесорубам, забыв о лесе. За бородами леса не видно. Впрочем, все это уже было. Вот что пишет Пастернак о 1918-м, предчувствуя, что за игрой в историю установится куда более жесткий и жестокий порядок, но без правил или по правилам, которые надиктуют избранные для всех: Остаток дней, остаток вьюг, Сужденных башням в восемнадцатом, Бушует, прядает вокруг, Видать - не наигрались насыто. За морем этих непогод Предвижу, как меня, разбитого, Ненаступивший этот год Возьмется сызнова воспитывать. Но сейчас о другом. Правила, нормы историчны, как и формы их нарушения, которое будет всегда, пока есть нормы, а значит - покуда существует культура. Ее самоотрицание в ней же, а не в сторонних варварах. Как говорится, диалектика. Диалектическая плата за культуру, увы. Мы даже не подозреваем, сколько норм разрушили, двигаясь вперёд в истории. Чем-то можно и нужно было поступиться. С точки зрения дикарей-каннибалов, мы со своими запретами - сущий ад. Есть плоть - их священная норма, но не наша. Воскресни все предки, те, что подревнее, - они нам «спасибо» не сказали бы. Но, к счастью, есть человек, не «луденс», просто человек, который знает, чем заведомо нельзя поступаться и не поступится. Потому что, если он, как утверждают, ещё и старый добрый sарiеns, то переплавил в своем разуме исторический опыт в коллективную совесть (со-весть) человечества. Пусть в лице отдельных людей, которых мы называем «личностями». Личность – это, прежде всего, человек совестливый, даже если удобнее быть бессовестным. И в 10-м веке, и в 20-м, и в 21-м.