Роскошная жизнь русских веками поражала Европу.

Кадр из фильма «Казанова»

Живущие на широкую ногу россияне поражали мир не только в сытую эпоху олигархов 1990-2000-х. За несколько веков до этого, в эпоху Просвещения, по всей Европе только и говорили, что о русском следе. Русских обсуждали, критиковали за романы, любовниц и излишества. За ними следили и при первой возможности превращали в героев полицейских сводок. В эпоху Просвещения более шестисот россиян жительствуют в Париже: вельможи, дипломаты, писатели и ученые, художники и коллекционеры, масоны и авантюристы.

Русские парижане общаются с Руссо и Дидро, д’Аламбером и Мармонтелем, переписываются с Вольтером. И в то же время содержат танцовщиц, играют в карты, влезают в долги и попадают в тюрьму. Невероятная жизнь русских в Европе описывается в книге «Русские парижане глазами французской полиции ХVIII века». С разрешения издательства «Новое литературное обозрение» публикуем отрывок.

В донесениях упоминается более шестисот подданных Российской империи, посетивших Париж, но в действительности их было намного больше. Полиция следит в первую голову за дипломатами и аристократами, живущими подолгу в Париже, за богатыми и знатными путешественниками.

Их слуги в отчеты не попадают, так же как, за редкими исключениями, мещане, купцы и студенты. Между тем многие пансионеры петербургской Академии художеств, отправленные на учебу в Париж, стали затем знаменитыми художниками, скульпторами, архитекторами.

Не найдем мы в публикуемых донесениях, увы, и имен многих русских писателей, приезжавших в Париж. Отсутствие Василия Тредиаковского, который посещал занятия в Сорбонне в 1727 - 1729 гг., или писателя и переводчика Ерофея Каржавина (жил в Париже с 1746 г. до начала 1760-х), можно объяснить тем, что плохо сохранились донесения этого времени. Что до племянника последнего, писателя и авантюриста Федора Каржавина, который трижды бывал в Париже (во второй раз под вымышленной французской фамилией), то полицейские его заметили только в 1788 г.

Нет в донесениях и Николая Карамзина, рассказавшего о своем пребывании в Париже в 1790 г. в «Письмах русского путешественника». Его приезд остался незамеченным, вероятно из-за того, что после Революции слежка за иностранцами пришла в упадок (добавим, что в начале века под руководством Фуше она расцвела).

Кроме того, как следует из донесения рижской пограничной полиции, хранящегося в АВПРИ, Николай Михайлович Карамзин выехал из России в 1789 г. под именем Николай Михайлов, а такая фамилия привлечь внимание полицейских не могла.


Кадр из фильма «Слуга государев»

Чтобы точно установить, кто именно приезжал в Париж, мы использовали многочисленные источники, в первую очередь воспоминания, письма и дневники русских путешественников, а также списки отдыхавших на водах в Спа и посетителей масонских лож.

Полиция в царствования Людовика XV и Людовика XVI

В век Просвещения французские литераторы клянут парижскую полицию, простолюдины ненавидят доносчиков, а вот чужеземцы, включая государей, ею живо интересуются.

Императрица Мария-Терезия желает знать, как именно поддерживается порядок в столице, и комиссар Жан-Батист-Шарль Лемер пишет для нее подробный отчет. Для ХХІ статьи «Наказа» Уложенной комиссии «О благочинии, называемом инако Полициею» (1768) Екатерина ІІ воспользовалась французским опытом, а в 1773 - 1774 гг. попросила приехавшего в Петербург Дени Дидро рассказать ей и написать о полиции и деятельности правосудия.

Русские путешественники почитают полицию за одну из парижских достопримечательностей. Денис Фонвизин в письме к Петру Панину, написанном уже за пределами Франции (Аахен, 18 (29) сентября 1778 г.), как ему свойственно, начинает за здравие, а кончает за упокой:




Подобные филиппики, критикующие дороговизну полиции, произносят и сами французы.

Однако Жан-Шарль-Пьер Ленуар, генерал-полицмейстер в 1774 - 1775, 1776 - 1785 гг., истинный человек Просвещения, отстаивает принцип «благочиния» («une douce police»). Он уподобляет полицию хорошо действующему отлаженному механизму. Так же, как его предшественник Антуан де Сартин, Ленуар полагает, что лучше не только карать, но и воспитывать, по мере возможности улучшать нравы. Ленуар прекрасно понимал, что дело это непростое:

Однако генерал-полицмейстер предпочитал предотвращать преступления, злоупотребления или распутство, а не расследовать их. Гласная опека дополняла наружное наблюдение.

Инспекторы полиции стремились распутывать дела, в которых были замешаны знатные русские, и действовать со всей возможной осмотрительностью.

Методы наблюдения: сбор сведений, сеть осведомителей, слежка

Официально слежка за иностранцами установилась в начале XV в., когда домовладельцев и хозяев гостиниц обязали извещать парижского прево о своих постояльцах. В 1611 г. полицейский устав вменяет в обязанность инспекторам полиции наблюдать за приезжими во вверенных им кварталах. Слежка сохранилась на века. Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863, «Глава IV и не лишняя для путешественников») описывает сперва внимательную пограничную слежку, а затем донесения владельцев парижской гостиницы:




Сведения о постояльцах поступали в особый отдел полиции, созданный в начале царствования Людовика XV, когда после преступлений разбойника Картуша, казненного в 1721 г., возникли новые приемы слежки.

Как показывает Рашель Кутюр, служба безопасности и служба наблюдения за приезжими разделились лишь в 1747 г. Это произошло в первую очередь по политическим причинам. Министерство иностранных дел желало знать все о дипломатах и государственных деятелях, проживавших в Париже. Однако для этого была необходима большая сеть осведомителей, отличная от той, которая следила за частными лицами.

А для полиции, как считает Даниель Рош, политические резоны (государству нужно знать, с кем встречаются иностранцы, как ведут себя, каковы их взгляды) менее важны, чем экономические: знатные чужеземцы могли наделать долгов и ввести в убыток парижских купцов и ремесленников.

Потому, как уже было сказано, полиция следила в первую очередь за вельможами, за Воронцовыми, Шуваловыми, Строгановыми, Чернышевыми, Голицыными и другими, не обращала особого внимания на приезжих со скромным достатком (Денис Фонвизин, Федор Каржавин, Родион Кошелев) и не замечала слуг, студентов и пр.

Если в 1740-е гг., во время Войны за австрийское наследство, в которой Россия противостоит Франции, тема шпионажа часто возникает в донесениях, то в конце века, в царствование Людовика XVI, она уходит на периферию, отчеты становятся более
сухими и стереотипными. Однако полиция, вероятно по указанию свыше, пристально следила за оппозиционным политическим салоном Андрея Шувалова в 1777 - 1781 гг., во время войны за независимость США (мы к этому вернемся позже).

В эти же годы полиция 22 раза сообщает о том, что русские военные моряки едут через Париж в Брест, где находится объединенный французско-испанский флот. Одновременно полиция в Бресте получает задание усилить слежку в городе, вероятно, дабы предупредить возможную шпионскую деятельность.

В 1770–1780-е годы полиция уделяет все больше и больше внимания русским.

Из общего числа упоминаний об иностранцах о русских говорится в 6,7% донесений в 1774 г., 10,3 % в 1775 г., 17 % в 1781 г. Больше следят только за англичанами и немцами, подданными враждебных государств. Видимо, эта статистика отражает роль Российской империи в европейской политике и рост ее военной мощи.

Слежка за приезжими, как уже было сказано, ведется по кварталам. Хозяева постоялых дворов и меблированных комнат подают полиции сведения о приезжих (национальность, возраст, социальное положение, профессия). Затем, в случае необходимости, устанавливается наружное наблюдение. Однако оно не всегда эффективно, ибо зачастую соглядатаи не слишком усердны, а дипломаты, обнаружив слежку, уходят от нее.

Так, осенью 1741 г. парижская полиция не может установить личность некоего «Кянкина», состоящего в родстве с Петром І.

Все уловки тщетны, в том числе слежка за его банкиром Кристоф-Жаном Бауром, видным масоном, и за русским послом князем Антиохом Кантемиром, который принимает «Кянкина» каждый день. Ни маркиз д’Аржансон, ни генерал-полицмейстер
Клод-Анри Фейдо де Марвиль не могут узнать его подлинное имя: Семен Кириллович Нарышкин.

Слежка за «Кянкиным» показывает также, насколько осмотрителен князь Кантемир. Его преемник, Алексей Гросс, не менее осторожен. 20 декабря 1746 г. соглядатай доносит: «Был в Версале, а воротившись, выехал один на фиакре и сказал кучеру: "Как будешь на улице Вожирар, я скажу, куда нужно ехать". Неизвестно, где он был, никто за ним не следил».

<...>

В ноябре 1777 г. полиция подробно рассказывает о возвращении графа Шувалова в Париж. Не без ошибок поведав о его жизни и родне, инспектор превозносит богатство и щедрость Андрея Петровича:


Полицию весьма занимают светские и дипломатические знакомства графа и его жены: с ноября 1777 г. по июль 1781 г. их упоминают 150 раз, больше, чем других русских. Осведомители уверяют, что у каждого свой круг общения. Отчасти это правда.

Шуваловы вместе и порознь посещают маршала де Бирона, саксонского посланника барона фон Шенфельда, маркизу дю Деффан, которая, впрочем, относится к ним саркастически. 8 марта 1778 г. она пишет Хорасу Уолполу:

У нас здесь г-н и г-жа Шуваловы, племянник вашего знакомого, племянница бездарна и скучна, племянник - род завзятого остроумца. Правду сказать, приятные люди - большая редкость.

В другие светские салоны, судя по донесениям полиции, к герцогине д’Анвиль, герцогине Люксембургской, принцессе де Гемене, герцогине де Мирпуа, князю Августу Казимиру Сулковскому, ездит только графиня Шувалова.


Кадр из фильма «Барри Линдон»

Однако, как пишут современники, русские в Париже видятся часто. За четыре года без малого Шуваловы должны были посетить князя Ивана Барятинского не три раза, а более. Да и список светских посещений неполон. 26 февраля 1778 г. графиня Аглая де Гюнольстайн, дочь маркиза де Барбантана, пишет Ивану Шувалову, что его племянник «всякую неделю держит банк у маршальши Люксембургской, и сия любезность всеми дамами ему в великую заслугу ставится». Маркиза де Барбантан признается ему, что видит Екатерину Шувалову «чаще, чем это возможно» и что та весной 1778 г. частенько обедает и играет у ее дочери, графини де Гюнольстайн.

По свидетельству современников, графиня де Гюнольстайн славилась красотой и особенно - галантностью. Баронесса Наталья Строганова пишет в дневнике, что графиня Шувалова посещает герцогиню Шартрскую и герцогиню де Лавальер. Как мы видим, Шуваловых принимают в самых знатных домах.

Светская жизнь не мешает графу предаваться иным утехам.

В донесении от 23 июля 1779 г. говорится:


Однако денег у Андрея Петровича хватает даже на столь оборотистую даму. Летом 1781 г. она со своим супругом шевалье д’Алозом отправилась в Россию одновременно с Шуваловыми и генералом Степаном Стрекаловым.

История напоминает донесения полиции нравов, о которых уже шла речь.

Как всякий знатный иностранец, граф содержит танцовщицу, осыпает ее подарками. Это не прихоть, а светская обязанность.

Как показывает Нина Кушнер, полусвет устроен как мир, параллельный столице и двору. Престижная любовница позволяет вкусить тот же запретный плод, что и великие мира сего, сравняться с ними или даже вступить в соперничество.

За 15 лет до того князь Андрей Белосельский увел девицу Лакур, танцовщицу в Опере, у герцога де Лавальера, подарив ей бриллиантовое колье за 15 000 ливров, бархатное платье, отделанное куньим хвостом, сто пистолей в месяц и 300 луидоров сверху.