mnnzhlktrchnlbl
Сентиментальный рассказик.
В нем — все правда.
Французская булка
Моя бабушка почти ничего не рассказывала мне о революции и Гражданской войне. Я знала, что во время Гражданской войны от холеры умерла ее мать и две сестры — самая старшая (которую бабушка восторженно обожала) и младшая, следующая за ней по возрасту (подружка и конкурентка). Отец почти сразу снова женился, с официальным объяснением — "чтобы у оставшихся четырех детей была мать", но в результате две старшие сестры (в том числе моя бабушка) последовательно из дома от мачехи сбежали — в совсем ранние, подвернувшиеся по случаю замужества (это было несложно, ибо все девочки семьи Домогатских считались редкими красавицами). Я уже в совсем раннем детстве понимала — о таких событиях хорошо и сладко читать в больших классических романах в строгих жестких обложках. Вспоминать же их как события своей собственной жизни — очень так себе опыт. Поэтому бабушку я ни о чем не спрашивала. Но любые обмолвки взрослого человека (который к тому же меня фактически воспитывал) при этом подмечала, как обычный советский ребенок с высокой концентрацией внимания. И вот однажды бабушка как-то совершенно вскользь, не отрываясь от миски с тестом, резания капусты или еще чего-нибудь такого, произнесла:
— Когда был голод, я мечтала, что когда-нибудь совсем вырасту, разбогатею и тогда буду каждый день покупать себе белую французскую булку и сама ее съедать.
Я ничего у бабушки не спросила, но все запомнила и много чего себе представила (к этому моменту я уже умела читать и прочитала сколько-то сентиментальных книжек про "бедных голодающих детей").
У наблюдательности и высокой концентрации, которыми я отличалась в детстве, было одно неожиданное следствие — я всегда внимательно смотрела себе под ноги и много всего находила. В основном монетки, но иногда и бижутерию. В числе прочего я за детство нашла три серебряных и два золотых кольца, а также одну золотую сережку с изумрудом. Все найденные мною украшения бабушка с гордостью демонстрировала старушкам на скамейке (они подробно обсуждали пробу и камни, все по очереди примеряли отчищенные от земли и грязи кольца и выясняли, кому оно "как раз"), а потом бабушка при полном одобрении дедушки с невозмутимой прилежностью относила найденные мною украшения в "бюро находок". Я сама считала это вполне естественным, а вот мою маму все это, кажется, удивляло и она бы возможно предпочла другой исход (одно из колец, как я теперь вспоминаю, было прямо очень красивым и изысканным), но спорить с бабушкой она не решалась.
Монеты же, найденные мною на улице или во дворах, я считала своей законной добычей и дома о них, на всякий случай, не упоминала (здесь надо подчеркнуть — никаких "карманных денег" у меня и моих друзей не было и в помине — при том наши семьи не были бедны и, видимо, просто сама эта идея не приходила нашим родителям в голову — "у них же все есть, сыты-одеты-обуты, что им еще может понадобиться?").
И вот вскорости после разговора "о булках" мне очередной раз крупно повезло — я нашла закатившуюся под поребрик монетку — целых 20 копеек!
Хорошенько поразмыслив и все прикинув, я отправилась в ближайшую булочную и купила там две небольшие булки, которые так и назывались "булка французская". Стоили они семь копеек каждая. Мы их никогда не покупали — они были маленькими, а у нас была семья из пяти человек, поэтому всегда покупали хлеб и большие батоны. На кассе я (у меня уже все было продумано) сказала:
— Дайте мне, пожалуйста, на сдачу две трехкопеечные монетки. Мне нужно в автомат с газировкой.
Женщина на кассе глянула на меня сверху вниз, чуть качнула прической и не улыбнувшись (тогдашние торговые работники не улыбались примерно никогда) дала мне две монетки по три копейки.
Засунув булки за пазуху (никаких пакетов в то время не было, а в бумагу булки и хлеб, в отличие от колбасы и сыра, не заворачивали), я вприпрыжку побежала с Невского обратно во двор и, встретив там подружку (на это я и рассчитывала), радостно сказала:
— Пошли скорее к метро газировку пить! У меня две монетки — каждому по стакану!
У метро пл. Ал. Невского стоял целый ряд автоматов с газированной водой. Стакан воды без сиропа стоил копейку. С сиропом — три копейки. Стаканы стояли тут же. Их сначала мыли, переворачивая вверх дном (внутри бил такой фонтанчик и стакан надо было крутить рукой), а потом подставляли под отверстие и кидали монетку. Во дворе ходили всякие слухи, что американские шпионы из интуристовской гостиницы "Москва" специально инфицируют эти стаканы всякими ужасными болезнями, но мы с друзьями этим слухам не верили — вот только шпионам и дела, стаканы заражать… В некоторых автоматах можно было кнопкой выбирать сироп — апельсиновый или лимонный.
Мы с подружкой с удовольствием выпили по стакану воды и я сказала, что мне надо домой. Подружка удивилась, но кажется не расстроилась и конечно ничего не спросила (сейчас, во времена массовых и публичных "душевных стриптизов", просто поразительно вспоминать, насколько мы не были склонны ничего о себе сообщать, и равным образом "лезть в душу" другому человеку) — и побежала рассказывать остальным дворовым приятелям о своей неожиданной удаче с газировкой.
Я же отправилась домой к бабушке. По пути я испытывала странное для себя и удивительно приятное чувство, которое вероятно правильно будет назвать "душевной наполненностью". Я была довольна собой в мире и миром в себе. Я себе нравилась и была уверена в том, что поступила и поступаю правильно (отмечу, что это был редчайший эпизод — не случайно я его помню и посейчас, спустя много лет. Обычно и я и мои дворовые сверстники хронически считали себя недостойными и виноватыми — даже если сходу и не могли сообразить в чем именно). А тут все сошлось — я потратила найденную монетку на булки для бабушки, о которых она когда-то мечтала, а на сдачу не сама выпила газировку, а еще и угостила подружку! Ух, какая я хорошая и — ух! — как хорош мир вокруг! Чуть-чуть смущала меня мысль о человеке, потерявшем 20 копеек. Но совсем немного, ведь — честно! — у меня совсем-пресовсем не было возможностей ему их вернуть…
Я пришла домой и выложила булки на стол в кухне. Бабушка повернулась от плиты и спросила:
— Что это? Откуда?
— Это булки. Я монетку на улице нашла и купила.
— Но зачем? — бабушка явно искренне удивилась и от непонимания ситуации почти разозлилась (все покупки я всегда делала строго по ее указанию).
— У нас есть хлеб. И почему в ботинках на кухню? И хлеб — грязными руками…
— Это тебе булки, — сказала я.
— Они "французские".
Бабушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, окончательно уничтожающее меня вместе с моей неуместной хозяйственной инициативой, но тут вдруг до нее дошло.
Она побледнела (кажется, на моей жизни только бабушка и умела так "аристократически" бледнеть, прямо как в книжках описывают), а потом вдруг развязала тесемки кухонного передника, сняла его и молча вышла из кухни.
Я за ней конечно не пошла. Убрала булки в хлебницу и отправилась делать уроки. Бабушка потом долго сидела в комнате у стола и курила папиросы "Беломор". А на следующий день сделала лимонное желе, которое я очень любила.
В нем — все правда.
Французская булка
Моя бабушка почти ничего не рассказывала мне о революции и Гражданской войне. Я знала, что во время Гражданской войны от холеры умерла ее мать и две сестры — самая старшая (которую бабушка восторженно обожала) и младшая, следующая за ней по возрасту (подружка и конкурентка). Отец почти сразу снова женился, с официальным объяснением — "чтобы у оставшихся четырех детей была мать", но в результате две старшие сестры (в том числе моя бабушка) последовательно из дома от мачехи сбежали — в совсем ранние, подвернувшиеся по случаю замужества (это было несложно, ибо все девочки семьи Домогатских считались редкими красавицами). Я уже в совсем раннем детстве понимала — о таких событиях хорошо и сладко читать в больших классических романах в строгих жестких обложках. Вспоминать же их как события своей собственной жизни — очень так себе опыт. Поэтому бабушку я ни о чем не спрашивала. Но любые обмолвки взрослого человека (который к тому же меня фактически воспитывал) при этом подмечала, как обычный советский ребенок с высокой концентрацией внимания. И вот однажды бабушка как-то совершенно вскользь, не отрываясь от миски с тестом, резания капусты или еще чего-нибудь такого, произнесла:
— Когда был голод, я мечтала, что когда-нибудь совсем вырасту, разбогатею и тогда буду каждый день покупать себе белую французскую булку и сама ее съедать.
Я ничего у бабушки не спросила, но все запомнила и много чего себе представила (к этому моменту я уже умела читать и прочитала сколько-то сентиментальных книжек про "бедных голодающих детей").
У наблюдательности и высокой концентрации, которыми я отличалась в детстве, было одно неожиданное следствие — я всегда внимательно смотрела себе под ноги и много всего находила. В основном монетки, но иногда и бижутерию. В числе прочего я за детство нашла три серебряных и два золотых кольца, а также одну золотую сережку с изумрудом. Все найденные мною украшения бабушка с гордостью демонстрировала старушкам на скамейке (они подробно обсуждали пробу и камни, все по очереди примеряли отчищенные от земли и грязи кольца и выясняли, кому оно "как раз"), а потом бабушка при полном одобрении дедушки с невозмутимой прилежностью относила найденные мною украшения в "бюро находок". Я сама считала это вполне естественным, а вот мою маму все это, кажется, удивляло и она бы возможно предпочла другой исход (одно из колец, как я теперь вспоминаю, было прямо очень красивым и изысканным), но спорить с бабушкой она не решалась.
Монеты же, найденные мною на улице или во дворах, я считала своей законной добычей и дома о них, на всякий случай, не упоминала (здесь надо подчеркнуть — никаких "карманных денег" у меня и моих друзей не было и в помине — при том наши семьи не были бедны и, видимо, просто сама эта идея не приходила нашим родителям в голову — "у них же все есть, сыты-одеты-обуты, что им еще может понадобиться?").
И вот вскорости после разговора "о булках" мне очередной раз крупно повезло — я нашла закатившуюся под поребрик монетку — целых 20 копеек!
Хорошенько поразмыслив и все прикинув, я отправилась в ближайшую булочную и купила там две небольшие булки, которые так и назывались "булка французская". Стоили они семь копеек каждая. Мы их никогда не покупали — они были маленькими, а у нас была семья из пяти человек, поэтому всегда покупали хлеб и большие батоны. На кассе я (у меня уже все было продумано) сказала:
— Дайте мне, пожалуйста, на сдачу две трехкопеечные монетки. Мне нужно в автомат с газировкой.
Женщина на кассе глянула на меня сверху вниз, чуть качнула прической и не улыбнувшись (тогдашние торговые работники не улыбались примерно никогда) дала мне две монетки по три копейки.
Засунув булки за пазуху (никаких пакетов в то время не было, а в бумагу булки и хлеб, в отличие от колбасы и сыра, не заворачивали), я вприпрыжку побежала с Невского обратно во двор и, встретив там подружку (на это я и рассчитывала), радостно сказала:
— Пошли скорее к метро газировку пить! У меня две монетки — каждому по стакану!
У метро пл. Ал. Невского стоял целый ряд автоматов с газированной водой. Стакан воды без сиропа стоил копейку. С сиропом — три копейки. Стаканы стояли тут же. Их сначала мыли, переворачивая вверх дном (внутри бил такой фонтанчик и стакан надо было крутить рукой), а потом подставляли под отверстие и кидали монетку. Во дворе ходили всякие слухи, что американские шпионы из интуристовской гостиницы "Москва" специально инфицируют эти стаканы всякими ужасными болезнями, но мы с друзьями этим слухам не верили — вот только шпионам и дела, стаканы заражать… В некоторых автоматах можно было кнопкой выбирать сироп — апельсиновый или лимонный.
Мы с подружкой с удовольствием выпили по стакану воды и я сказала, что мне надо домой. Подружка удивилась, но кажется не расстроилась и конечно ничего не спросила (сейчас, во времена массовых и публичных "душевных стриптизов", просто поразительно вспоминать, насколько мы не были склонны ничего о себе сообщать, и равным образом "лезть в душу" другому человеку) — и побежала рассказывать остальным дворовым приятелям о своей неожиданной удаче с газировкой.
Я же отправилась домой к бабушке. По пути я испытывала странное для себя и удивительно приятное чувство, которое вероятно правильно будет назвать "душевной наполненностью". Я была довольна собой в мире и миром в себе. Я себе нравилась и была уверена в том, что поступила и поступаю правильно (отмечу, что это был редчайший эпизод — не случайно я его помню и посейчас, спустя много лет. Обычно и я и мои дворовые сверстники хронически считали себя недостойными и виноватыми — даже если сходу и не могли сообразить в чем именно). А тут все сошлось — я потратила найденную монетку на булки для бабушки, о которых она когда-то мечтала, а на сдачу не сама выпила газировку, а еще и угостила подружку! Ух, какая я хорошая и — ух! — как хорош мир вокруг! Чуть-чуть смущала меня мысль о человеке, потерявшем 20 копеек. Но совсем немного, ведь — честно! — у меня совсем-пресовсем не было возможностей ему их вернуть…
Я пришла домой и выложила булки на стол в кухне. Бабушка повернулась от плиты и спросила:
— Что это? Откуда?
— Это булки. Я монетку на улице нашла и купила.
— Но зачем? — бабушка явно искренне удивилась и от непонимания ситуации почти разозлилась (все покупки я всегда делала строго по ее указанию).
— У нас есть хлеб. И почему в ботинках на кухню? И хлеб — грязными руками…
— Это тебе булки, — сказала я.
— Они "французские".
Бабушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, окончательно уничтожающее меня вместе с моей неуместной хозяйственной инициативой, но тут вдруг до нее дошло.
Она побледнела (кажется, на моей жизни только бабушка и умела так "аристократически" бледнеть, прямо как в книжках описывают), а потом вдруг развязала тесемки кухонного передника, сняла его и молча вышла из кухни.
Я за ней конечно не пошла. Убрала булки в хлебницу и отправилась делать уроки. Бабушка потом долго сидела в комнате у стола и курила папиросы "Беломор". А на следующий день сделала лимонное желе, которое я очень любила.