Блоги |
Небо в коробке
Даже Монтень, не совсем философ, зато почти блогер, обобщая «мудрость тысячелетий, нудно настаивал: философствовать – значит «учиться умирать», «готовиться к смерти». Но не вернее ли будет сказать, что лучше всего готов к смерти тот, кто встретит её совершенно неподготовленным. Крылов застал смерть врасплох.
Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел…
Вспоминается это, автобиографично-пророческое Андрея Белого 1907 года… главным образом ради последней строки. Не сумел – не успел: прожить. Но опоздал не умереть. Нет, он не Белый, он другой. И я не знаю, до конца не понимаю, во что верил Константин Крылов. И в отличие от Белого, он умер не от солнечных стрел, а от стеснения. Ему стало тесно. Уму стало тесно. В границах, в которых он находился. В коробке. Из кости. Не слоновой, а собственной. Отёк мозга. Но стрел ему тоже хватило, только век наш какой-то другой. Не золотой. Другого цвета.
Когда умер fromnorthcyprus, я тоже прогулялся туда, где тесно: в клетку к вурдалакам. Чисто из любопытства. Не отказал себе в экстремальном туризме. Вот есть у нас особи, громко чавкающие на могилах: они думают, что защищают родину, но защищают её так мерзко, что ясно: от подобных защитников, от их трубной трупной любви родину и нужно в первую очередь избавить, если есть такая возможность, всё прочее подождёт. Свои ракшасы имеются и у «русского народа», и у Крылова персонально.
Читаем: «Вчера Константин Анатольевич скончался. Я давно не поддерживал связь с партией, но для меня, как и для многих моих друзей, эта новость стала ошеломляюшей. В этом году ушло множество людей, создавших то, что в будущем назовут русской философией и русской культурой двадцатого века. Не знаю, можно ли тут делать какие-то выводы. Но, как говорил Константин Анатольевич, "Не нужно искать глупость там, где все объясняет банальный еврейский заговор". Одно могу сказать точно: реакция на эту смерть отлично разделяет русских и советскую мразь.»
Нет ничего более неприятного, чем говорить о смерти Крылова, но как без этого? Первая реакция – онемение. Скованность, замкнутость. Пространство редуцируется к коробке-клетке. А в ней вурдалаки различных модификаций. Тут их целое шоу с возможностью выбора. Варьете «тупых охранников»-зомби «на страже» своей добычи. Но мы ведь уже знаем, что «они не возражение». Они – развлечение.
Слушать их бесконечные «советско-русские» споры – всё равно что смотреть гладиаторские потехи
с трибуны Колизея на щедрых играх цезаря. Инвективы в адрес «советского» с позиции «русского», на которые был так щедр Крылов, выглядели стопроцентно советскими, поскольку для объяснения неестественной с его точки зрения трансформации русского после 1917 года, привлекались «всемирные угнетатели», притесняющие/подавляющие силы. Антагонизм надуман, но игрушка болезная лялька, всеми обиженная и униженная, настолько зашла в душу, что её рвут из рук в руки из конъюнктурных соображений. Она сделалась переходящим призом. Каждый очередной претендент на наследие перенаряжает тушку в униформу на свой вкус, но суть при этом не меняется. С точки зрения метафизики правого и левого путинская модель униженной и подавленной России, которая должна восстать и всем отомстить, советская модель униженного и подавленного класса, который должен восстать и всем отомстить, националистическая модель униженного и подавленного этноса, который должен восстать и всем отомстить – в главном идентичны друг другу. Остаётся лишь правильно описать эту идентичность, которая раз за разом самовыражается подобным образом, выбирая вариации на единственную предзаданную тему, и не просмотреть её истинную локализацию. Все эти генетически тождественные установки выдают одинаковую (левую) структуру сознания – один и тот же культ (само)подавленности у себя в голове, типовое левое тенденциозное жертвенно-страдальческое самоопределение.
«Факты», которые адепты начинают приводить «в подтверждение» своей веры, вторичны: выбор фактов следует выбору себя. (Кстати, чуть не упустил отпочковавшуюся от единого древа аналогичную украинскую братскую манию страдания-преследования.) Всем левым свойственно придавать гипертрофированное значение технически-служебным мелочам и не видеть сути. (Болезнь левизны и есть: патологическая нелепость «восстания техническо-служебных мелочей», отбившихся от рук и от сути.) Поэтому для леваков обычное дело стремиться порвать друг друга из-за минимальных разногласий в пользу мифического и условного, но идолизированного «канона». Советско-русские баталии большей частью из этой сферы «борьбы с уклонами/ересями» за пунктуальность «догмы». Им бы помириться друг с другом – сторонникам «отклонений». Посмотреть друг на друга философски. Но философ Крылов и его оппоненты сподвигались на это нечасто.
Отчаянную оборону советского периода его почитатели мыслят в рамках противодействия левому комплексу неполноценности – слишком известному, слишком наглядному, чтобы даже его носители не подмечали озадаченно выпирающего масштаба этого явления в российской истории. Для них «советизм» – попытка акта самопреодоления/самоутверждения, разрыва с революционной традицией в неуклюжем формате её сталинистского подтверждения (ближайший исторический аналог – церковное православие, призванное нейтрализовать и подправить изначально взрывную традицию христианства). Хватит русским поддаваться, отрекаться от себя, надо гордиться собой – раздраженно призывают советофилы. Смешно, но примерно о том же самом суетятся их будто-то бы антиподы, защитники тысячелетней России, бескомпромиссные критики «советского маразма». Расстаться с культом собственной неполноценности, однако, не удаётся – по существу, всё, что мы наблюдаем на баррикадах, не более, чем конкуренция его различных версий. Даже при настолько близких позициях, как это охарактеризовано выше, советофилы и русофилы не в состоянии понять друг друга. Потому что не в состоянии понять самих себя – и в результате они не сходя с места энергично вляпываются в то, с чем порываются бороться у своих политико-идеологических конкурентов.
Когнитивная проблема нарастает и усиливается через подмену понятий, через внутреннюю аннигилирующую пустоту противоречивого употребления слова «русский» не по назначению, вследствие чего оно становится бестолково-сорным. А замысел напротив – водрузить его на пьедестал и пытаться устроить из него ориентир на все случаи жизни, мерило качества, смысла, добра и ценности. Но тезис «русское – значит хорошее» (а если нечто худо, то оттого, что к нему примазалось нерусское) не выдерживает практического применения. Хорошее – значит хорошее, и прекрасно, если оно иногда становится русским (о чём мы вот только что как раз и говорили), а иногда и не становится. О хорошем надо рассказывать русским, как и любым другим людям («одами» не возбраняется). А уж что они выберут… Нет никаких гарантий, что выберут именно хорошее. Не раз выбирали худшее. И это, пожалуй, нормально. Много здоровее, чем пытаться козырять русскостью будто комплиментом. Самого Крылова уж после смерти ею огрели неоднократно, настойчиво возглашая, к примеру, великим «русским философом» и даже бормоча чегой-то (сам видел), что токмо таким и может быть хфилосов в здешних султанатах – «русским-русским». Т. е. наделили-таки покойника лицензией на хвилосовскую деятельность, легализовали/локализовали, вытащив из категории серых сомнительных поставщиков контента.
Конвертируя себя в этнофилософа и этнополитика, Крылов искусственно заужал рамки мысли, превращая их в тиски. Вопреки фамилии, этномыслитель не столько парил, сколько впаривал, и во всё большей степени обретал черты гнома-тролля (не эльфа) над зарытым в сундуке сокровищем. Похоже, это приземление-погружение-забурение было у него стилевым, программным – и невыносимым. Склонность к юродивости/паясничанью в который раз дала о себе знать в память легендарного В. В. Розанова, коий, видимо, архетипичен в местных краях со своим типажом «Сократа, да наоборот», т. е. по-русски, – «немного лешего».
А в политике тождество «русское значит хорошее» работало ещё меньше, чем где-либо. Оно сбивало с толку и дезориентировало, вместо того, чтобы мобилизовывать. Люди не понимали и не понимают, о чём речь. Тогда впряглись ухищрения, призванные объяснить, почему власть Путина, Сечина, Патрушева, Чемезова, Ковальчуков «нерусская» настолько, что подлежит решительной замене. Один из умственных трюков состоял в следующем – власть получает право титуловаться «русской» при выполнении условия: она демократически принадлежит всем русским, является их общим достоянием (горячий приветик социализму). То, что критерий произволен и ложен, взят с потолка, легко заметить. Если считать «истинно русским» лишь то, что принадлежит «всем русским» сразу, ничего приличного «русским» не назовешь. Не уверен, что Достоевский по этой логике – русский писатель: как бы ни старалась наша школа, а может быть именно вследствие того, вряд ли все исконные жители России читали автора «Братьев Карамазовых» и тем меньше тех, кто любит и понимает его. Модификация обманки «русская власть – это власть, которая ставит превыше всего интересы русских» критериально столь же пуста. По этому критерию Россию населяют сплошь несчастные обездоленные люди. Вот, например, разве существующий в РФ режим провозглашает своей приоритетной целью интересы лысых, заботу о лысых, преобладание лысых над шевелюристыми? Нет. Следовательно, лысые, как и русские, должны считать «эту власть» «чужой», учреждённой извне, унижающей их и угнетающей. Посему обязаны время от времени собираться на «Лысый марш», клеймить Путина лже-лысым, предателем дела лысых, а также «вылысью», развивать лысую философию и комплектовать боевые дружины лысых для установления лысого господства.
«Русскость» в политике – именно что «анекдот». Это понятие, попавшее не на своё место и потому делающее положение смешным. Всё было бы иначе, если бы русские реально хотели и могли быть «господствующим народом». Но ни у немцев, ни у монголов, ни у англичан не получилось построить доминирующую корпорацию по этническому признаку, и русским сегодня хватает исторической интуиции иронизировать над подобным вздором. Остатки подобных проектов в современном мире растворяются на наших глазах в ожидании других принципов власти. Национально-демократические политсистемы ничего не могут противопоставить стихийному нашествию чуждых элементов.
Слоган «русской власти» несостоятелен в порядке целеуказания примерно так же, как постфактум существует «русская математика» – совокупность лиц, успешно занимавшихся данной наукой в Петербурге и Москве (начиная с «петербургского академика» Эйлера) – но нет и не может быть «русской науки математики». Занимаясь математикой, люди становятся математиками, в строках математического текста они не «русские».
Поскольку концепт «русской власти» максимально рыхл, мутен и неясен, мало желающих следовать за его операторами – последние не внушают доверия и политически неактуальны. Но им, конечно, комфортнее попытаться усилить слабую теорию теорией заговора. Ну как такое может быть, что русские не спешат вприпрыжку колоннами за русскими националистами? Ответ понятен: такое объяснимо исключительно вмешательством злых сил. Злые силы проникли в национальный мозг и парализовали тело, в основном справа. И что им противопоставишь? Концептуально – ничего, особенно если концепция на них и строится. Это тупик.
Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел…
Вспоминается это, автобиографично-пророческое Андрея Белого 1907 года… главным образом ради последней строки. Не сумел – не успел: прожить. Но опоздал не умереть. Нет, он не Белый, он другой. И я не знаю, до конца не понимаю, во что верил Константин Крылов. И в отличие от Белого, он умер не от солнечных стрел, а от стеснения. Ему стало тесно. Уму стало тесно. В границах, в которых он находился. В коробке. Из кости. Не слоновой, а собственной. Отёк мозга. Но стрел ему тоже хватило, только век наш какой-то другой. Не золотой. Другого цвета.
Когда умер fromnorthcyprus, я тоже прогулялся туда, где тесно: в клетку к вурдалакам. Чисто из любопытства. Не отказал себе в экстремальном туризме. Вот есть у нас особи, громко чавкающие на могилах: они думают, что защищают родину, но защищают её так мерзко, что ясно: от подобных защитников, от их трубной трупной любви родину и нужно в первую очередь избавить, если есть такая возможность, всё прочее подождёт. Свои ракшасы имеются и у «русского народа», и у Крылова персонально.
Читаем: «Вчера Константин Анатольевич скончался. Я давно не поддерживал связь с партией, но для меня, как и для многих моих друзей, эта новость стала ошеломляюшей. В этом году ушло множество людей, создавших то, что в будущем назовут русской философией и русской культурой двадцатого века. Не знаю, можно ли тут делать какие-то выводы. Но, как говорил Константин Анатольевич, "Не нужно искать глупость там, где все объясняет банальный еврейский заговор". Одно могу сказать точно: реакция на эту смерть отлично разделяет русских и советскую мразь.»
Нет ничего более неприятного, чем говорить о смерти Крылова, но как без этого? Первая реакция – онемение. Скованность, замкнутость. Пространство редуцируется к коробке-клетке. А в ней вурдалаки различных модификаций. Тут их целое шоу с возможностью выбора. Варьете «тупых охранников»-зомби «на страже» своей добычи. Но мы ведь уже знаем, что «они не возражение». Они – развлечение.
Слушать их бесконечные «советско-русские» споры – всё равно что смотреть гладиаторские потехи
с трибуны Колизея на щедрых играх цезаря. Инвективы в адрес «советского» с позиции «русского», на которые был так щедр Крылов, выглядели стопроцентно советскими, поскольку для объяснения неестественной с его точки зрения трансформации русского после 1917 года, привлекались «всемирные угнетатели», притесняющие/подавляющие силы. Антагонизм надуман, но игрушка болезная лялька, всеми обиженная и униженная, настолько зашла в душу, что её рвут из рук в руки из конъюнктурных соображений. Она сделалась переходящим призом. Каждый очередной претендент на наследие перенаряжает тушку в униформу на свой вкус, но суть при этом не меняется. С точки зрения метафизики правого и левого путинская модель униженной и подавленной России, которая должна восстать и всем отомстить, советская модель униженного и подавленного класса, который должен восстать и всем отомстить, националистическая модель униженного и подавленного этноса, который должен восстать и всем отомстить – в главном идентичны друг другу. Остаётся лишь правильно описать эту идентичность, которая раз за разом самовыражается подобным образом, выбирая вариации на единственную предзаданную тему, и не просмотреть её истинную локализацию. Все эти генетически тождественные установки выдают одинаковую (левую) структуру сознания – один и тот же культ (само)подавленности у себя в голове, типовое левое тенденциозное жертвенно-страдальческое самоопределение.
«Факты», которые адепты начинают приводить «в подтверждение» своей веры, вторичны: выбор фактов следует выбору себя. (Кстати, чуть не упустил отпочковавшуюся от единого древа аналогичную украинскую братскую манию страдания-преследования.) Всем левым свойственно придавать гипертрофированное значение технически-служебным мелочам и не видеть сути. (Болезнь левизны и есть: патологическая нелепость «восстания техническо-служебных мелочей», отбившихся от рук и от сути.) Поэтому для леваков обычное дело стремиться порвать друг друга из-за минимальных разногласий в пользу мифического и условного, но идолизированного «канона». Советско-русские баталии большей частью из этой сферы «борьбы с уклонами/ересями» за пунктуальность «догмы». Им бы помириться друг с другом – сторонникам «отклонений». Посмотреть друг на друга философски. Но философ Крылов и его оппоненты сподвигались на это нечасто.
Отчаянную оборону советского периода его почитатели мыслят в рамках противодействия левому комплексу неполноценности – слишком известному, слишком наглядному, чтобы даже его носители не подмечали озадаченно выпирающего масштаба этого явления в российской истории. Для них «советизм» – попытка акта самопреодоления/самоутверждения, разрыва с революционной традицией в неуклюжем формате её сталинистского подтверждения (ближайший исторический аналог – церковное православие, призванное нейтрализовать и подправить изначально взрывную традицию христианства). Хватит русским поддаваться, отрекаться от себя, надо гордиться собой – раздраженно призывают советофилы. Смешно, но примерно о том же самом суетятся их будто-то бы антиподы, защитники тысячелетней России, бескомпромиссные критики «советского маразма». Расстаться с культом собственной неполноценности, однако, не удаётся – по существу, всё, что мы наблюдаем на баррикадах, не более, чем конкуренция его различных версий. Даже при настолько близких позициях, как это охарактеризовано выше, советофилы и русофилы не в состоянии понять друг друга. Потому что не в состоянии понять самих себя – и в результате они не сходя с места энергично вляпываются в то, с чем порываются бороться у своих политико-идеологических конкурентов.
Когнитивная проблема нарастает и усиливается через подмену понятий, через внутреннюю аннигилирующую пустоту противоречивого употребления слова «русский» не по назначению, вследствие чего оно становится бестолково-сорным. А замысел напротив – водрузить его на пьедестал и пытаться устроить из него ориентир на все случаи жизни, мерило качества, смысла, добра и ценности. Но тезис «русское – значит хорошее» (а если нечто худо, то оттого, что к нему примазалось нерусское) не выдерживает практического применения. Хорошее – значит хорошее, и прекрасно, если оно иногда становится русским (о чём мы вот только что как раз и говорили), а иногда и не становится. О хорошем надо рассказывать русским, как и любым другим людям («одами» не возбраняется). А уж что они выберут… Нет никаких гарантий, что выберут именно хорошее. Не раз выбирали худшее. И это, пожалуй, нормально. Много здоровее, чем пытаться козырять русскостью будто комплиментом. Самого Крылова уж после смерти ею огрели неоднократно, настойчиво возглашая, к примеру, великим «русским философом» и даже бормоча чегой-то (сам видел), что токмо таким и может быть хфилосов в здешних султанатах – «русским-русским». Т. е. наделили-таки покойника лицензией на хвилосовскую деятельность, легализовали/локализовали, вытащив из категории серых сомнительных поставщиков контента.
Конвертируя себя в этнофилософа и этнополитика, Крылов искусственно заужал рамки мысли, превращая их в тиски. Вопреки фамилии, этномыслитель не столько парил, сколько впаривал, и во всё большей степени обретал черты гнома-тролля (не эльфа) над зарытым в сундуке сокровищем. Похоже, это приземление-погружение-забурение было у него стилевым, программным – и невыносимым. Склонность к юродивости/паясничанью в который раз дала о себе знать в память легендарного В. В. Розанова, коий, видимо, архетипичен в местных краях со своим типажом «Сократа, да наоборот», т. е. по-русски, – «немного лешего».
А в политике тождество «русское значит хорошее» работало ещё меньше, чем где-либо. Оно сбивало с толку и дезориентировало, вместо того, чтобы мобилизовывать. Люди не понимали и не понимают, о чём речь. Тогда впряглись ухищрения, призванные объяснить, почему власть Путина, Сечина, Патрушева, Чемезова, Ковальчуков «нерусская» настолько, что подлежит решительной замене. Один из умственных трюков состоял в следующем – власть получает право титуловаться «русской» при выполнении условия: она демократически принадлежит всем русским, является их общим достоянием (горячий приветик социализму). То, что критерий произволен и ложен, взят с потолка, легко заметить. Если считать «истинно русским» лишь то, что принадлежит «всем русским» сразу, ничего приличного «русским» не назовешь. Не уверен, что Достоевский по этой логике – русский писатель: как бы ни старалась наша школа, а может быть именно вследствие того, вряд ли все исконные жители России читали автора «Братьев Карамазовых» и тем меньше тех, кто любит и понимает его. Модификация обманки «русская власть – это власть, которая ставит превыше всего интересы русских» критериально столь же пуста. По этому критерию Россию населяют сплошь несчастные обездоленные люди. Вот, например, разве существующий в РФ режим провозглашает своей приоритетной целью интересы лысых, заботу о лысых, преобладание лысых над шевелюристыми? Нет. Следовательно, лысые, как и русские, должны считать «эту власть» «чужой», учреждённой извне, унижающей их и угнетающей. Посему обязаны время от времени собираться на «Лысый марш», клеймить Путина лже-лысым, предателем дела лысых, а также «вылысью», развивать лысую философию и комплектовать боевые дружины лысых для установления лысого господства.
«Русскость» в политике – именно что «анекдот». Это понятие, попавшее не на своё место и потому делающее положение смешным. Всё было бы иначе, если бы русские реально хотели и могли быть «господствующим народом». Но ни у немцев, ни у монголов, ни у англичан не получилось построить доминирующую корпорацию по этническому признаку, и русским сегодня хватает исторической интуиции иронизировать над подобным вздором. Остатки подобных проектов в современном мире растворяются на наших глазах в ожидании других принципов власти. Национально-демократические политсистемы ничего не могут противопоставить стихийному нашествию чуждых элементов.
Слоган «русской власти» несостоятелен в порядке целеуказания примерно так же, как постфактум существует «русская математика» – совокупность лиц, успешно занимавшихся данной наукой в Петербурге и Москве (начиная с «петербургского академика» Эйлера) – но нет и не может быть «русской науки математики». Занимаясь математикой, люди становятся математиками, в строках математического текста они не «русские».
Поскольку концепт «русской власти» максимально рыхл, мутен и неясен, мало желающих следовать за его операторами – последние не внушают доверия и политически неактуальны. Но им, конечно, комфортнее попытаться усилить слабую теорию теорией заговора. Ну как такое может быть, что русские не спешат вприпрыжку колоннами за русскими националистами? Ответ понятен: такое объяснимо исключительно вмешательством злых сил. Злые силы проникли в национальный мозг и парализовали тело, в основном справа. И что им противопоставишь? Концептуально – ничего, особенно если концепция на них и строится. Это тупик.