Блоги |
Леонид Мартынов в моей жизни
И вскользь мне бросила змея:
У каждого судьба своя!
Но я-то знал, что так нельзя –
Жить извиваясь и скользя.
Я как-то написала в нашем ЖЖ, что люблю поэта Леонида Мартынова и хочу о нем написать. Мои читатели живо откликнулись на это мое обещание, написали, что будут ждать, что им интересно. Давно было дело, до сих пор я о Мартынове не написала, как-то руки не дошли, а теперь уже некуда откладывать обещанное.
Поэта Леонида Мартынова мы знали мало, можно даже сказать, что мы его совсем не знали. Его мало публиковали, не знаю, был ли у него сборник стихов, но нам он как-то не попадался, в периодике его почти не печатали. Он был не москвич, а омич, поэтому на литературных тусовках, на вечерах поэзии мы его тоже не встречали. Но однажды, когда на каникулах я жила в Станиславе, это было, кажется, в 1954 году, кто-то из друзей прислал мне в письме переписанное от руки стихотворение Мартынова «Река Тишина».
Стихотворение очень длинное, я его прочла от начала до конца, потом еще раз от начала до конца, потом еще, еще и еще раз. Я читала его не отрываясь до тех пор, пока не выучила наизусть. Когда выучила, читать уже не имело смысла, но стихотворение меня не отпускало. Я взяла семь почтовых конвертов, написала на них адреса своих друзей, с которыми состояла в переписке, семь раз переписала стихотворение, положила в конверты, заклеила и решила не бросать конверты в почтовый ящик, а пойти на Главпочтамт, чтобы отправить их заказным авиаписьмом. Я пришла на Главпочтамт, отправила письма, но мне необходимо было кому-нибудь прочесть это стихотворение вслух. C Главпочтамта я заказала междугородный разговор с моим братом Феликсом, который жил тогда в Усть-Каменогорске, куда его направили на работу после окончания Черновицкого медицинского института. Разговор можно было заказать только на послезавтра. В этот день я пришла на Главпочтамт, телефонистка объявила: «Усть-Каменогорск, 4-я кабина», я взяла трубку и услышала голос Феликса. Я сказала: «Феликс, слушай стихи», - и прочла ему «Реку Тишину». Он попросил прочесть еще раз, я прочла еще раз и еще раз и сказала, что скоро он получит это стихотворение, я отправила его в письме. Потом Феликс прочел мне два своих стихотворения, наш разговор несколько раз прерывала телефонистка, говорила: «Ваше время истекло, кончайте разговор», - и я просила продлить разговор еще на три минуты. Когда я вышла из кабины, телефонистка сказала громко, ни к кому не обращаясь: «Читают стихи по междугородному телефону, за большие деньги».
А дальше Леонид Мартынов приехал в Москву и мы с ним оказались в одинаковом положении. Я рассказывала, что в студенческие годы я жила в Москве без прописки, я была заочницей, ни общежития, ни прописки мне не полагалось. А Москва была режимным городом, по ночам часто по квартирам ходила милиция, и если в квартире ночью заставали человека, который в этой квартире не был прописан, даже если этот человек был москвич, то были неприятности и у этого человека, и у хозяев квартиры. А если этот человек не был москвич, то его тут же высылали из Москвы и брали на заметку. Вот Мартынов жил в Москве на таком же положении, как я. Тогда таких людей в Москве было много. Это были люди, которым жить в Москве было необходимо в связи с их занятиями, а получить прописку в Москве было невозможно. Мартынов написал об этом стихотворение:
Замечали –
По городу ходит прохожий?
Вы встречали –
По городу ходит прохожий,
Вероятно, приезжий, на нас непохожий?
То вблизи он появится, то в отдаленье,
То в кафе, то в почтовом мелькнёт отделенье.
Опускает он гривенник в щель автомата,
Крутит пальцем он шаткий кружок циферблата
И всегда об одном затевает беседу:
«Успокойтесь, утешьтесь – я скоро уеду!»
Это – я!
Тридцать три мне исполнилось года.
Проникал к вам в квартиры я с черного хода.
На потёртых диванах я спал у знакомых,
Приклонивши главу на семейных альбомах.
Выходил по утрам я из комнаты ванной.
«Это гость»,– поясняли вы мельком соседу
И попутно со мной затевали беседу:
«Вы надолго к нам снова?»
– «Я скоро уеду»
–«Почему же? Гостите. Придете к обеду?»
– «Нет».
– «Напрасно торопитесь. Чаю попейте.
Отдохните да, кстати, сыграйте на флейте».
Эти стихи были точно про меня, и они служили мне утешением. Так Мартынов стал моим любимым поэтом, и его стихи сопровождают меня всю жизнь. Если прихожу в Коломенское, то вспоминаю его стихотворение, которое называется «Камин»:
И в Коломенском осень…
Подобны бесплодным колосьям
Завитушки барокко, стремясь перейти в рококо.
Мы на них поглядим, ни о чем объясненья
не спросим.
Экспонат невредим, уцелеть удалось им.
Это так одиноко и так это все далеко.
Этих злаков не косим.
Упасло тебя небо,
И пильщик к тебе не суров,
Золоченое древо
В руках неживых мастеров,
Где на сучьях качаются, немо и жалобно плача,
Женогрудые птицы из рухнувших в бездну
миров…
Вот еще отстрелявшая пушка,
Вот маленький домик Петров,
Походящий на чью-то не очень роскошную
дачу…
Ну, и что же еще?
Лик святого суров;
Тень Рублева
И Врубель впридачу.
Ибо
Врубелем сделан вот этот камин.
Это — частный заказ. Для врача…
Что касается дат и имен — вы узнаете их
у всезнаек,
А сюжет — богатырь. Величайшая мощь
силача.
…Нет врача. И сейчас между тусклых керамик
и всяких музейных мозаик
Пасть камина пылает без дров, словно кровь
и огонь горяча.
…Нет врача. Нет больного. Осталась лишь
правда живая.
Разве этот камин обязательно надо топить?
О, рванись, дребезжа, запотелое тело
трамвая!
Много див ты хранишь, подмосковная даль
снеговая!
На черту горизонта, конечно, нельзя
наступить!
Леонид Мартынов написал книгу воспоминаний «Воздушные фрегаты», он вспоминает там свою жизнь в Омске, и воспоминания эти очень интересны. Я рассказывала, что Игорь Тареев во время войны в эвакуации жил в Омске и очень полюбил этот город. Он был для него важным этапом в жизни, в котором в нём что-то сформировалось и определилось на всю оставшуюся жизнь. Он много времени проводил в омской городской библиотеке, где библиотекарями были дамы, эквакуированные из Ленинграда, представительницы ленинградской литературной тусовки. В одну из них, Сильву, жену известного ленинградского поэта Гитовича, мне кажется, он был влюблён, возможно, это была его первая любовь. Эти дамы пристрастили его к поэзии, до Омска он стихов не читал. Так что Омск был для него очень важным городом, и то что Леонид Мартынов был омич имело для него значение. И реку, которую Мартынов назвал «Тишиной», он тоже знал очень хорошо. Хочу, чтобы вы это стихотворение прочли:
— Ты хотел бы вернуться на реку Тишину?
— Я хотел бы. В ночь ледостава.
— Но отыщешь ли лодку хотя бы одну,
и возможна ли переправа
через тёмную Тишину?
В снежных сумерках, в ночь ледостава,
не утонешь?
— Не утону!
В городе том
я знаю дом.
Стоит в окно постучать —
выйдут меня встречать.
Знакомая одна.
Некрасивая она.
Я её никогда не любил.
— Не лги!
Ты её любил!
— Нет! Мы не друзья
и мы не враги.
Я давно её позабыл.
Ну так вот. Я скажу: хоть и кажется мне,
что нарушена переправа,
но хочу ещё раз я проплыть по реке Тишине
в снежных сумерках, в ночь ледостава.
— Ночь действительно ветреная, сырая.
В эту ночь, трепеща,
дотлевают поленья в печах.
Но кого же согреют поленья, в печах догорая?
Я советую вспомнить о более тёплых ночах.
— Едем?
— Едем!
Из дровяного сарая
Братья её вынесут чёлн на плечах
и опустят на Тишину.
И река Тишина у метели в плену,
и я на спутницу не взгляну,
Я только скажу ей: «Садись на корму!»
Она только скажет: «Я плащ возьму.
Я сейчас приду...»
Плывем во тьму,
мимо предместья Волчий хвост,
под Деревянный мост,
под Оловянный мост,
Под Безымянный мост...
Я гребу во тьме,
женщина тихо сидит на корме,
кормовое весло у нее в руках.
но, конечно, не правит — я правлю сам!
Тает снег у неё на щеках,
липнет к её волосам.
— А как широка река Тишина?
Тебе известна ее ширина?
Правый берег виден едва-едва, —
неясная цепь огней...
А мы поедем на острова.
Ты знаешь — их два на ней.
А как длинна река Тишина?
Тебе известна ее длина?
От полночных низин до полдневных высот
семь тысяч и восемьсот
километров — повсюду одна
глубочайшая Тишина!
В снежных сумерках этих
всё глуше уключин скрип.
И замирают в сетях
безмолвные корчи рыб.
Сходят с барж водоливы,
едут домой лоцмана.
Незримы и молчаливы
твои берега, Тишина.
Всё медленней серые чайки
метель отшибают крылом...
— Но погоди! Что ты скажешь хозяйке?
— Не понимаю — какой хозяйке?
— Которая в лодке сидит над веслом.
— О! Я скажу: «Ты молчи, не плачь.
Ты не имеешь на это права
в ночь, когда ветер восточный — трубач —
трубит нам долгий сигнал ледостава».
Слушай!
Вот мой ответ —
реки Тишины нет.
Нарушена тишина.
Но разве твоя вина?
Нет!
Это счастье твоё.
что сам ты нарушил её,
глубочайшую Тишину,
у которой ты был в плену.
У каждого судьба своя!
Но я-то знал, что так нельзя –
Жить извиваясь и скользя.
Я как-то написала в нашем ЖЖ, что люблю поэта Леонида Мартынова и хочу о нем написать. Мои читатели живо откликнулись на это мое обещание, написали, что будут ждать, что им интересно. Давно было дело, до сих пор я о Мартынове не написала, как-то руки не дошли, а теперь уже некуда откладывать обещанное.
Поэта Леонида Мартынова мы знали мало, можно даже сказать, что мы его совсем не знали. Его мало публиковали, не знаю, был ли у него сборник стихов, но нам он как-то не попадался, в периодике его почти не печатали. Он был не москвич, а омич, поэтому на литературных тусовках, на вечерах поэзии мы его тоже не встречали. Но однажды, когда на каникулах я жила в Станиславе, это было, кажется, в 1954 году, кто-то из друзей прислал мне в письме переписанное от руки стихотворение Мартынова «Река Тишина».
Стихотворение очень длинное, я его прочла от начала до конца, потом еще раз от начала до конца, потом еще, еще и еще раз. Я читала его не отрываясь до тех пор, пока не выучила наизусть. Когда выучила, читать уже не имело смысла, но стихотворение меня не отпускало. Я взяла семь почтовых конвертов, написала на них адреса своих друзей, с которыми состояла в переписке, семь раз переписала стихотворение, положила в конверты, заклеила и решила не бросать конверты в почтовый ящик, а пойти на Главпочтамт, чтобы отправить их заказным авиаписьмом. Я пришла на Главпочтамт, отправила письма, но мне необходимо было кому-нибудь прочесть это стихотворение вслух. C Главпочтамта я заказала междугородный разговор с моим братом Феликсом, который жил тогда в Усть-Каменогорске, куда его направили на работу после окончания Черновицкого медицинского института. Разговор можно было заказать только на послезавтра. В этот день я пришла на Главпочтамт, телефонистка объявила: «Усть-Каменогорск, 4-я кабина», я взяла трубку и услышала голос Феликса. Я сказала: «Феликс, слушай стихи», - и прочла ему «Реку Тишину». Он попросил прочесть еще раз, я прочла еще раз и еще раз и сказала, что скоро он получит это стихотворение, я отправила его в письме. Потом Феликс прочел мне два своих стихотворения, наш разговор несколько раз прерывала телефонистка, говорила: «Ваше время истекло, кончайте разговор», - и я просила продлить разговор еще на три минуты. Когда я вышла из кабины, телефонистка сказала громко, ни к кому не обращаясь: «Читают стихи по междугородному телефону, за большие деньги».
А дальше Леонид Мартынов приехал в Москву и мы с ним оказались в одинаковом положении. Я рассказывала, что в студенческие годы я жила в Москве без прописки, я была заочницей, ни общежития, ни прописки мне не полагалось. А Москва была режимным городом, по ночам часто по квартирам ходила милиция, и если в квартире ночью заставали человека, который в этой квартире не был прописан, даже если этот человек был москвич, то были неприятности и у этого человека, и у хозяев квартиры. А если этот человек не был москвич, то его тут же высылали из Москвы и брали на заметку. Вот Мартынов жил в Москве на таком же положении, как я. Тогда таких людей в Москве было много. Это были люди, которым жить в Москве было необходимо в связи с их занятиями, а получить прописку в Москве было невозможно. Мартынов написал об этом стихотворение:
Замечали –
По городу ходит прохожий?
Вы встречали –
По городу ходит прохожий,
Вероятно, приезжий, на нас непохожий?
То вблизи он появится, то в отдаленье,
То в кафе, то в почтовом мелькнёт отделенье.
Опускает он гривенник в щель автомата,
Крутит пальцем он шаткий кружок циферблата
И всегда об одном затевает беседу:
«Успокойтесь, утешьтесь – я скоро уеду!»
Это – я!
Тридцать три мне исполнилось года.
Проникал к вам в квартиры я с черного хода.
На потёртых диванах я спал у знакомых,
Приклонивши главу на семейных альбомах.
Выходил по утрам я из комнаты ванной.
«Это гость»,– поясняли вы мельком соседу
И попутно со мной затевали беседу:
«Вы надолго к нам снова?»
– «Я скоро уеду»
–«Почему же? Гостите. Придете к обеду?»
– «Нет».
– «Напрасно торопитесь. Чаю попейте.
Отдохните да, кстати, сыграйте на флейте».
Эти стихи были точно про меня, и они служили мне утешением. Так Мартынов стал моим любимым поэтом, и его стихи сопровождают меня всю жизнь. Если прихожу в Коломенское, то вспоминаю его стихотворение, которое называется «Камин»:
И в Коломенском осень…
Подобны бесплодным колосьям
Завитушки барокко, стремясь перейти в рококо.
Мы на них поглядим, ни о чем объясненья
не спросим.
Экспонат невредим, уцелеть удалось им.
Это так одиноко и так это все далеко.
Этих злаков не косим.
Упасло тебя небо,
И пильщик к тебе не суров,
Золоченое древо
В руках неживых мастеров,
Где на сучьях качаются, немо и жалобно плача,
Женогрудые птицы из рухнувших в бездну
миров…
Вот еще отстрелявшая пушка,
Вот маленький домик Петров,
Походящий на чью-то не очень роскошную
дачу…
Ну, и что же еще?
Лик святого суров;
Тень Рублева
И Врубель впридачу.
Ибо
Врубелем сделан вот этот камин.
Это — частный заказ. Для врача…
Что касается дат и имен — вы узнаете их
у всезнаек,
А сюжет — богатырь. Величайшая мощь
силача.
…Нет врача. И сейчас между тусклых керамик
и всяких музейных мозаик
Пасть камина пылает без дров, словно кровь
и огонь горяча.
…Нет врача. Нет больного. Осталась лишь
правда живая.
Разве этот камин обязательно надо топить?
О, рванись, дребезжа, запотелое тело
трамвая!
Много див ты хранишь, подмосковная даль
снеговая!
На черту горизонта, конечно, нельзя
наступить!
Леонид Мартынов написал книгу воспоминаний «Воздушные фрегаты», он вспоминает там свою жизнь в Омске, и воспоминания эти очень интересны. Я рассказывала, что Игорь Тареев во время войны в эвакуации жил в Омске и очень полюбил этот город. Он был для него важным этапом в жизни, в котором в нём что-то сформировалось и определилось на всю оставшуюся жизнь. Он много времени проводил в омской городской библиотеке, где библиотекарями были дамы, эквакуированные из Ленинграда, представительницы ленинградской литературной тусовки. В одну из них, Сильву, жену известного ленинградского поэта Гитовича, мне кажется, он был влюблён, возможно, это была его первая любовь. Эти дамы пристрастили его к поэзии, до Омска он стихов не читал. Так что Омск был для него очень важным городом, и то что Леонид Мартынов был омич имело для него значение. И реку, которую Мартынов назвал «Тишиной», он тоже знал очень хорошо. Хочу, чтобы вы это стихотворение прочли:
— Ты хотел бы вернуться на реку Тишину?
— Я хотел бы. В ночь ледостава.
— Но отыщешь ли лодку хотя бы одну,
и возможна ли переправа
через тёмную Тишину?
В снежных сумерках, в ночь ледостава,
не утонешь?
— Не утону!
В городе том
я знаю дом.
Стоит в окно постучать —
выйдут меня встречать.
Знакомая одна.
Некрасивая она.
Я её никогда не любил.
— Не лги!
Ты её любил!
— Нет! Мы не друзья
и мы не враги.
Я давно её позабыл.
Ну так вот. Я скажу: хоть и кажется мне,
что нарушена переправа,
но хочу ещё раз я проплыть по реке Тишине
в снежных сумерках, в ночь ледостава.
— Ночь действительно ветреная, сырая.
В эту ночь, трепеща,
дотлевают поленья в печах.
Но кого же согреют поленья, в печах догорая?
Я советую вспомнить о более тёплых ночах.
— Едем?
— Едем!
Из дровяного сарая
Братья её вынесут чёлн на плечах
и опустят на Тишину.
И река Тишина у метели в плену,
и я на спутницу не взгляну,
Я только скажу ей: «Садись на корму!»
Она только скажет: «Я плащ возьму.
Я сейчас приду...»
Плывем во тьму,
мимо предместья Волчий хвост,
под Деревянный мост,
под Оловянный мост,
Под Безымянный мост...
Я гребу во тьме,
женщина тихо сидит на корме,
кормовое весло у нее в руках.
но, конечно, не правит — я правлю сам!
Тает снег у неё на щеках,
липнет к её волосам.
— А как широка река Тишина?
Тебе известна ее ширина?
Правый берег виден едва-едва, —
неясная цепь огней...
А мы поедем на острова.
Ты знаешь — их два на ней.
А как длинна река Тишина?
Тебе известна ее длина?
От полночных низин до полдневных высот
семь тысяч и восемьсот
километров — повсюду одна
глубочайшая Тишина!
В снежных сумерках этих
всё глуше уключин скрип.
И замирают в сетях
безмолвные корчи рыб.
Сходят с барж водоливы,
едут домой лоцмана.
Незримы и молчаливы
твои берега, Тишина.
Всё медленней серые чайки
метель отшибают крылом...
— Но погоди! Что ты скажешь хозяйке?
— Не понимаю — какой хозяйке?
— Которая в лодке сидит над веслом.
— О! Я скажу: «Ты молчи, не плачь.
Ты не имеешь на это права
в ночь, когда ветер восточный — трубач —
трубит нам долгий сигнал ледостава».
Слушай!
Вот мой ответ —
реки Тишины нет.
Нарушена тишина.
Но разве твоя вина?
Нет!
Это счастье твоё.
что сам ты нарушил её,
глубочайшую Тишину,
у которой ты был в плену.