Блоги |
Юбилей Вирджинии Вульф
25 января британской писательнице исполнилось 140 лет.
Эссе Вирджинии Вульф о русских писателях напоминают нам, что как британская, так и вся мировая литература ХХ века вышла из русской классики.
«Тургеневские романы под стать поздним зрелым плодам на старом-престаром дереве... Ёмкость его прозы, продуманный отбор каждой детали, любая из его книг плотна и насыщенна. Тургенев – экономнейший из писателей» («Силач без крепких кулаков», пер. Н.И. Рейнгольд).
«Достоевский единственный среди писателей обладает способностью реконструировать эти молниеносные и сложнейшие движения души, заново продумать всю цепочку мысли в её нетерпении, когда она то пробивается на свет, то гаснет в темноте... Это обратный путь по сравнению с тем, каким чаще всего идут наши романисты. Они во всех, мельчайших подробностях воспроизводят всё наружное – особенности воспитания, героя, среду, одежду, авторитет у друзей, – но в его душевную смуту заглядывают крайне редко, да и то мельком... Пожалуй, слово “интуиция” точнее всего выражает гений Достоевского во всей его силе. Когда она им овладевает, для него нет тайн в глубинах темнейших душ – он читает любую, самую загадочную тайнопись» («Больше Достоевского», пер. Е.Ю. Гениевой).
«Трудно представить, чтобы кто-то превзошёл Толстого на литературном поприще. Если сравнить повесть “Казаки”, написанную в 1863 году, с английскими романами того же периода, сравнение будет явно не в пользу последних, и английский читатель, который гордится родной литературой, может даже усмотреть в нём что-то унизительное для своего национального достоинства. Это всё равно, что сравнить милые детские поделки с произведениями зрелого мастера» («“Казаки” Толстого», пер. Н.И. Рейнгольд).
«Чехов – наш единомышленник, и поначалу создаётся впечатление, что у него, как и у нас, нет ответа на вопросы, которые ставит перед нами жизнь. Даже внимательный читатель, которого на мякине не проведёшь, – он сидит, как на иголках, ловя малейшие знаки приближающегося финала, – даже он, повторяю, читая Чехова, оказывается застигнут врасплох неожиданно наступающей развязкой» («Чеховские вопросы», пер. Н.И. Рейнгольд).
Эссе Вирджинии Вульф о русских писателях напоминают нам, что как британская, так и вся мировая литература ХХ века вышла из русской классики.
«Тургеневские романы под стать поздним зрелым плодам на старом-престаром дереве... Ёмкость его прозы, продуманный отбор каждой детали, любая из его книг плотна и насыщенна. Тургенев – экономнейший из писателей» («Силач без крепких кулаков», пер. Н.И. Рейнгольд).
«Достоевский единственный среди писателей обладает способностью реконструировать эти молниеносные и сложнейшие движения души, заново продумать всю цепочку мысли в её нетерпении, когда она то пробивается на свет, то гаснет в темноте... Это обратный путь по сравнению с тем, каким чаще всего идут наши романисты. Они во всех, мельчайших подробностях воспроизводят всё наружное – особенности воспитания, героя, среду, одежду, авторитет у друзей, – но в его душевную смуту заглядывают крайне редко, да и то мельком... Пожалуй, слово “интуиция” точнее всего выражает гений Достоевского во всей его силе. Когда она им овладевает, для него нет тайн в глубинах темнейших душ – он читает любую, самую загадочную тайнопись» («Больше Достоевского», пер. Е.Ю. Гениевой).
«Трудно представить, чтобы кто-то превзошёл Толстого на литературном поприще. Если сравнить повесть “Казаки”, написанную в 1863 году, с английскими романами того же периода, сравнение будет явно не в пользу последних, и английский читатель, который гордится родной литературой, может даже усмотреть в нём что-то унизительное для своего национального достоинства. Это всё равно, что сравнить милые детские поделки с произведениями зрелого мастера» («“Казаки” Толстого», пер. Н.И. Рейнгольд).
«Чехов – наш единомышленник, и поначалу создаётся впечатление, что у него, как и у нас, нет ответа на вопросы, которые ставит перед нами жизнь. Даже внимательный читатель, которого на мякине не проведёшь, – он сидит, как на иголках, ловя малейшие знаки приближающегося финала, – даже он, повторяю, читая Чехова, оказывается застигнут врасплох неожиданно наступающей развязкой» («Чеховские вопросы», пер. Н.И. Рейнгольд).