Блоги |
Граф Лев и его Анна
"Анну Каренину" я, конечно, читал. Но страшно сказать, как давно - в 9 или 10 классе школы! Помню, нашел растрепанный том с романом под партой в классе и прочитал залпом, взахлёб. Понял или не понял? Теперь уже не помню, да и трудно сказать, потому что после этого я посмотрел чуть ли не с десяток фильмов-экранизаций романа плюс знаменитый МХАТовский спектакль. Что у меня в мозгу и в памяти осталось от оригинала, сказать трудно.
Поэтому я сейчас читаю заново, наново и чуть ли не как в первый раз.
Насколько я не люблю, да хуже того, терпеть не могу Льва Николаевича последлних десятилетий его жизни, когда он стал отрицать секс, музыку, театр, Шекспира, поэзию, да самоё литературу и нормальную человеческую жизнь, настолько он велик и прекрасен в свой зрелый период. Читать его прозу - истинное наслаждение, вот я и наслаждаюсь. Без преувеличений!
Теперь немножко по существу.
Читая роман, я в двух местах невольно зацепился, так сказать, взглядом и мыслью.
Сперва по прочтении этого пассажа, трех предложений:
Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.
Никоим образом не сравниваю себя с Львом Толстым, но когда я в своих заметках употреблял одно и то же слово в двух предложениях подряд и мне на эту шероховатость указывал редактор, я обычно нахально отвечал, что, дескать, "это приём" и сделано "для эмфатизации" (усиления, люблю я иногда выпендриться и вставить такое словечко).
А тут Лев Николаевич аж в трёх (!) предложениях подряд употребил целых два одинаковых слова. Уж наверное не потому, что синонимов не знал. Видимо, для той самой "эмфатизации".
И вот этот интереснейший фрагмент не мог пройти мимо моего внимания:
Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не от того, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все скверно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове. Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры для подавления революционной гидры, что, напротив, «по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс», и т. д. Он прочел и другую статью, финансовую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались тонкие шпильки министерству. Со свойственною ему быстротою соображения он понимал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о советах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно. Он прочел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение молодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого иронического удовольствия.
В своей критике "ереси либеральствующих" граф Лев оказывается неожиданно актуальным, а то и злободневным. Он тут выступает практически как его великий литературный визави Достоевский, который совершенно справедливо считал таких вот либералов страшным злом и питательной средой всей революционной мерзости для России. Отношения между двумя титанами-ВПЗР были сложные, но Федор Михайлович очень хвалил и одобрял "Анну Каренину". Возможно, в том числе, потому что мысли Льва Толстого тут шли в одном русле с Достоевским и другими - немногими! - прозорливыми русскими мыслителями.
Другое дело, что ближе к концу жизни сам граф Лев впал в "ересь толстовствующих", что ничем не лучше "ереси либеральствующих"... Но когда он писал "Анну Каренину", он был и умен, и проницателен, и адекватно воспринимал русскую действительность.
Вероятно по ходу чтения у меня могут возникнуть и еще какие-нибудь соображения.
А здесь можно прочитать роман онлайн:
https://ilibrary.ru/text/1099/p.3/index.html
Поэтому я сейчас читаю заново, наново и чуть ли не как в первый раз.
Насколько я не люблю, да хуже того, терпеть не могу Льва Николаевича последлних десятилетий его жизни, когда он стал отрицать секс, музыку, театр, Шекспира, поэзию, да самоё литературу и нормальную человеческую жизнь, настолько он велик и прекрасен в свой зрелый период. Читать его прозу - истинное наслаждение, вот я и наслаждаюсь. Без преувеличений!
Теперь немножко по существу.
Читая роман, я в двух местах невольно зацепился, так сказать, взглядом и мыслью.
Сперва по прочтении этого пассажа, трех предложений:
Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских.
Никоим образом не сравниваю себя с Львом Толстым, но когда я в своих заметках употреблял одно и то же слово в двух предложениях подряд и мне на эту шероховатость указывал редактор, я обычно нахально отвечал, что, дескать, "это приём" и сделано "для эмфатизации" (усиления, люблю я иногда выпендриться и вставить такое словечко).
А тут Лев Николаевич аж в трёх (!) предложениях подряд употребил целых два одинаковых слова. Уж наверное не потому, что синонимов не знал. Видимо, для той самой "эмфатизации".
И вот этот интереснейший фрагмент не мог пройти мимо моего внимания:
Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не от того, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все скверно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове. Он прочел руководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять меры для подавления революционной гидры, что, напротив, «по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традиционности, тормозящей прогресс», и т. д. Он прочел и другую статью, финансовую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались тонкие шпильки министерству. Со свойственною ему быстротою соображения он понимал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удовольствие. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о советах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно. Он прочел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение молодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого иронического удовольствия.
В своей критике "ереси либеральствующих" граф Лев оказывается неожиданно актуальным, а то и злободневным. Он тут выступает практически как его великий литературный визави Достоевский, который совершенно справедливо считал таких вот либералов страшным злом и питательной средой всей революционной мерзости для России. Отношения между двумя титанами-ВПЗР были сложные, но Федор Михайлович очень хвалил и одобрял "Анну Каренину". Возможно, в том числе, потому что мысли Льва Толстого тут шли в одном русле с Достоевским и другими - немногими! - прозорливыми русскими мыслителями.
Другое дело, что ближе к концу жизни сам граф Лев впал в "ересь толстовствующих", что ничем не лучше "ереси либеральствующих"... Но когда он писал "Анну Каренину", он был и умен, и проницателен, и адекватно воспринимал русскую действительность.
Вероятно по ходу чтения у меня могут возникнуть и еще какие-нибудь соображения.
А здесь можно прочитать роман онлайн:
https://ilibrary.ru/text/1099/p.3/index.html