Блоги |
СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ (27)
Продолжение. Предыдущее здесь.
Идеалы и интересы
А теперь на время углубимся в скучное, но необходимое, и давайте сразу, дабы потом не отклоняться, посмотрим, что же такого совершил Хусто Руфино Барриос за 13 лет пребывания у власти. Давайте просто перечислим и подумаем. Без точных дат принятия законов, без цифр достижений и прочей нудноты, - это пусть ищут зануды, - только итоги, которые, уж поверьте, впечатляют. И не уверен, что будет очень уж скучно. Возможно даже, кому-то покажется интересным.
Итак. Секуляризовано церковное имущество. Создана единая система начальных школ, обязательных, светских и бесплатных. Гуманитарные колледжи, реальные училища, ПТУ. Вечерние школы для тех, кто хотел, но каким-то причинам не мог учиться днем. Политехникум (технари всех цветов, горняки, архитекторы, бухгалтеры, телеграфисты). Университет без теологии, не только обучавший, но и занимавшийся наукой. Etc. Etc. Etc.
И Конституция 1879 года, позволившая, наконец, созвать парламент, тоже впечатляет. В принципе, дон Хусто прекрасно обходился и без Конституции, и без парламента, руководя в ручном режиме, но ведь это считалось не либеральным. Вот и написали, и избрали. Шикарная, надо сказать, Конституция, подтвердила все декреты насчет образования, церкви, реформы армии, но главное, расширила круг «граждан Гватемалы». Теперь избирать и быть избранными могли все военнослужащие, все, кто имел какую-либо собственность, профессию, специальность, ренту с вклада etc.
И экономика рвалась в зенит. К 1881-му (всего за 5 лет!) Гватемала стала «чемпиона по кофе» среди стран Перешейка. Плюс руды разведывали, и промышленность развивать старались, и железные дороги строили, и шоссе, и телеграф провели. Так что, когда Барриос в 1882-м совершил турне по США и Европе, его везде принимали с распростертыми объятиями, хвалили, заключали контракты. Признавая, что реформы удались, и Гватемала, нарастив мясцо, вошла в «цивилизованный мир», став реальным претендентом на роль центральноамериканского гегемона…
Здорово? Трудно спорить. И все это бесспорное великолепие возникло за счет рассечения давнишнего, в принципе не распутываемого Гордиева узла. То есть, решения вопроса о земле, ранее не обсуждавшегося, а теперь решавшегося в спринт-режиме.
Уже в 1873-м началась распродажа государственных земель на плодородных массивах юго-западного района страны. Размер участков «на продажу», колебался от 45 до 225 га, гектары сбрасывали по дешевке, как Чубайс заводы и недра, а ветераны «революции», офицеры и активные либералы, вообще получали землицу бесплатно, - по принципу «чем больше заслуг, тем больше га».
В 1877-м приняли закон о принудительном распределении в частную собственность примерно 20% земель коренных «общин» и пеонских «эхидос». Ибо, как полагали, общины «сковывают» личную инициативу предприимчивых людей, а если предприимчивые люди получат собственные наделы, они окажутся эффективными собственниками и будут наращивать производство, в итоге сделавшись «цивилизованными фермерами».
Еще один закон, принятый в том же 1877-м, отменял систему «потомственной аренды», то есть, традиционного неотчуждаемого, передаваемого от деда к сыну, от сына к внуку фактического владения участком, формально принадлежащим другому лицу (как правило, церкви).
При этом, всем арендаторам следовало в течение полугода выкупить «свои, но не свои» участки, в противном случае, земля продавалась с молотка, цена же участка определялась по формуле «арендная плата за год = 3% от его стоимости», то есть, экс-арендаторам следовало уплатить за участки сумму, в 33 раза больше их арендной платы, - а такое было не под силу никому.
В итоге немало «коренных» и практически все потомственные пеоны потеряли свои земли, ставшие собственностью городских господ, способных заплатить за землю (правительство продавало участки за бесценок) из своих средств (старые «аристократы» нового поколения, быстро уловившие запах прибыли) или (вчерашние голодранцы из «своих», проверенных) взять кредит в специально учрежденном Национальном банке, под ничтожный процент, а то и без него, под обязательство выращивать кофе.
Но вот ведь какая штука. Огромные латифундии, способные хоть сейчас выдавать на-гора сколько угодно кофе и хинной коры, появились, - но где взять рабочие руки? «Новые плантаторы» активно нуждались в батраках, «культурные фермеры», - в основном, немцы, - которых всеми силами приманивал дон Хусто, и которые охотно ехали, тоже, а разоренных пеонов, готовых трудиться за еду, было, конечно, много (не менее 15% населения), но для решения столь амбициозных задач все-таки не хватало.
Можно было, конечно, гнать с прадедовских земель всех «коренных», но идти на такие меры власти (даже сам сеньор Барриос) все-таки боялись, помня «ночь варваров» и сознавая, что всеобщий мятеж индейцев, если рванет, в отличие от локальных бунтов, может не оставить камня на камне, а уж если вторично появится какой-нибудь сержант Каррера, тем паче.
Задача та еще. Но дон Хусто умел решать задачи. В марте 1876 министр Педро Хорденос сочинил, а президент подписал «Трудовой регламент», обязавший местные власти по запросам плантаторов и фермеров-иммигрантов поставлять им столько индейских парней, сколько запросят, - без права на отказ, - выплачивая их жалованье вперед касику (вождю) племени или старосте поселка, и бдительно следить, чтобы присланные не сбегали и не ленились, наказывая по своему усмотрению, хоть до полусмерти, а по истечение срока отработок (обычно 4 месяца) заменяя новыми.
При этом каждый «принятый на работу» общинник получал «книжку поденщика», документ, подтверждающий, что он или работает на хозяина, или уже отбыл отработки, который под страхом порки обязан был держать при себе и предъявлять по требованию, если же «книжки» не было, бедолаге светили порка и срок за бродяжничество, а после двух рецидивов расстрел.
То есть, что? То есть, «либеральная революция» (или, если угодно, «либеральная реформа») в Гватемале, действительно, широко распахнула дверь Прогрессу, - но за счет полного ограбления церкви и мелких крестьян, по ходу превратив «коренных» в почти дармовую рабочую силу. Прямо сказать, в крепостных, даже не являвшихся гражданами, поскольку не отвечали требованиям к гражданину, прописанным в Конституции.
Это факт. И понимая, что это факт, трудно не усомниться в… эээ… интеллектуальной честности историков, определяющих либеральные реформы Хусто Руфино Барриоса, как «прогрессивные и буржуазно-демократические», упирая на то, что ведь были же закреплены в Конституции и расширение избирательных прав, и все «буржуазные свободы», и суд присяжных, и прочая, прочая, прочая.
Нет-нет, все эти «ура-демократические» гражданские права были, - но полагались абсолютному меньшинству населения, абсолютное же большинство потеряло даже те права, которые считались нерушимыми в колониальные и «консервативные» времена с их патернализмом. Иначе говоря, либеральная система дона Хусто, формально, на бумаге ух какая демократичная, по факту (исходя из того, что «демократия» есть «народовластие»), получилась куда более антидемократической, чем «консервативная диктатура» Карреры, заботившаяся о соблюдении человеческих прав большинства.
Идеалы с интересом
Впрочем, Прогресс, обеспечивая «быстрое повышение товарности сельского хозяйства», в связи с чем «экспорт Гватемалы непрерывно рос», окупал все и все оправдывал, и поскольку в такой ситуации социальный взрыв был возможен в любой момент, дон Хусто, в 1876-м избранный на очередные четыре года, а после принятия Конституции «обнуленный» и переизбранный еще на шесть лет, управлял страной куда жестче, чем дон Рафаэль, созывая парламент не когда полагалось, но от случая к случаю, а либеральную (ибо другой не существовало) оппозицию при первом всписке сажая без суда на срок, который сам определял, - для чего в столице выстроили первая в истории Центральной Америке «правильная» тюрьма на 400 мест с отдельным блоком для диссидентов, камеры которой никогда не пустовали.
Странно? Ничуть. В понимании дона Хусто и его окружения свободу личности следовало ограничивать, если реализация этой свободы мешала порядку, а любая критика действий правительства, правильность которых подтверждалась показателями экономического роста, объективно служила интересам реакции. А потому, курс президента можно было или поддерживать, или молчать, - и ничего странного в том, что количество либералов, сбежавших за кордон при Барриосе было в разы больше, чем при Каррере.
Впрочем, все, кто поддерживал или помалкивал, к новому режиму претензий не имели, напротив, были рады идеальному порядку, - еще одному детищу дона Хусто. С преступностью, например, было покончено начисто, как с сицилийской мафией при Муссолини.
«Не поручусь за полную безопасность больших дорог, - делился впечатлениями Ральф Нильсен, путешествовавший по Перешейку в те дни, - но здесь не только столица, но и небольшие города, могут похвастаться отличной полицией, начальником которой является бывший лейтенант полиции Нью-Йорка… О грабежах, разбоях и воровстве, столь свойственных соседним странам, забыли, причиной чему стало позволение полиции по ее усмотрению расстреливать на месте всех, кто уже ранее нарушал закон, а также “подозрительных” (то есть, плохо одетых. – ЛВ) и “сомнительного вида”, бродивших в богатых кварталах без подтвержденной причины».
В общем, крайний позитивизм. Предельно близкий к знаменитому «Кто не впишется в рынок, пусть помрет, ничего страшного». Ничего общего с глупостями диктатора Карреры, за минуты до кончины, уже задыхаясь, требовавшего: «Заботьтесь о моих бедных индейцах!». В сухом остатке: цель и смысл жизни – Прогресс, каждый должен служить Прогрессу, кто не служит Прогрессу или не хочет служить Прогрессу (допустим, отказываясь ишачить за гроши), тот всего лишь социальный мусор, который нужно вымести и выкинуть. А поскольку вот так прямо называть вещи своими именами либералы все же стеснялись (интеллигентные ж люди, ептыть), требовалось идеологическое обоснование, и оно нашлось, ибо кто ищет, тот всегда найдет.
Таким обоснованием, в строгом соответствии с веяниями Века Разума, стала расовая теория, согласно которой «коренные» и метисы (абсолютное большинство пеонов) были объявлены «низшей расой», способной только к «механическому труду». В моду вошли труды маркиза Артюра де Гобино, его четырехтомное “Essai sur l’inégalité des races humaines” («Эссе о неравенстве человеческих рас»), на которое в Европе почти не обратили внимания, в Гватемале было переведено почти полностью и активно обсуждалось.
Тут, правда, имелась одна закавыка. Вовсе уж приравнять «коренных», тем паче, метисов к «полуживотным», по отношению к которым можно всё, не получалось по той простой причине, что «коренным» был основной костяк личного состава армии, а какая-то толика индейской крови текла в жилах подавляющего большинства креолов, вплоть до «аристократии». В связи с чем, в рассуждения основоположника «научного расизма» вносили поправки.
«Принадлежность к расе не фатальна, - рассуждал некий Алехандро Рамирес, интеллектуал из кружка экс-президента Гарсия Гранадоса, - она предрасполагает, но не обрекает. Несомненно, туземцы и прочие отбросы общества самой Природой ограничены в стремлении к Прогрессу, а тем самым обречены на пребывание в дикости. Однако нельзя утверждать, что среди этой массы нет исключений. Такие исключения есть, рискну утверждать, что они встречаются часто, и более того, если в представителя низшей расы заложено стремление к цивилизации, он, упорно трудясь, способен перейти в расу высшую. Наш долг помогать…»
И помогали. Совещания с участием лично дона Хусто проводили, методики разрабатывали, сборники рекомендаций составляли, спуская вниз по вертикали, обязывая исполнять. А выглядело это примерно так…
Вот представьте себе: приезжает в поселок «коренных» или в обычное «эхидос» мелкий чиновник за очередной партией рабочей силы, привозит «плату за труд», полагающуюся всей общине, вручает ее касику общины или старосте селения, а потом, уже за рюмочкой, простецки заводит с касиком или старостой разговор по душам.
Дескать, дядюшка Пако, смотрю я, твой Пепе подрос, уже взрослый парень. И смышленый, видно по всему, есть в глазах искорка, видит Бог, жалко будет, если так всю жизнь в глуши пробедует, в земле копаясь. Отправил бы ты его в город, а? Пойдет в школу, а там, глядишь, в армию или в университет, станет гражданином, даст Бог, выйдет в люди, инженером будет, или как я, чиновником, а то и офицером… Что-что? Нет денег? Да как же нет, если вот они, у тебя на столе! Общие? Да перестань, дядюшка Пако!
Что такое общие? Если общие, то вот они есть, а вот их нет, но мы же с тобой говорим о серьезных делах. Ты, по правде сказать, всю жизнь на своих недоумков пашешь, хлопочешь о них, всю душу им отдаешь, - это ж какой труд! А любой труд должен быть оплачен, - и не волнуйся, они ж даже не знают, сколько я денег привез, так что никто не упрекнет. Да и вообще, с какой стати ты, такой разумный, серьезный человек, живешь в хлеву? О сыне подумай, и о себе подумай, хоть под старость поживи по-человечески…
Это, сами понимаете, очень примерно, но примерно так, и такие разговоры велись везде, постоянно, так что со временем некоторые «дядюшки пако», - сперва очень немногие, потом все больше, - прислушиваясь к словам ученых, в очках и с портфелями гостей из города, находили в них резон. А далее, как следствие, возникали новые нити социальных связей, и деньги становились пропуском в социальные лифты для «исключений», способных, как указывал сеньор Рамирес, перейти из «низшей расы» в «высшую».Таковых, конечно, было совсем не много, но ведь не каждому «коренному» или пеону выпал фарт родиться сыном «дядюшки пако», тем паче, разумного, способного мыслить широко и на перспективу…
Интерес без идеалов
Впрочем, если уж о деньгах, их роль в Гватемале очень быстро выросла и приобрела ранее не слишком известные формы. Если дотоле к власти стремились, как к некоей самоценности, как высшей мере самовыражения, то теперь право подписи превратилось в источник дохода, в связи с чем, как пишут исследователи, «из-за высокого уровня коррупции в либеральном правительстве из его рядов вышло много нуворишей», - и тут тон всей вертикали задавал лично дон Хусто.
Судите сами: в старые времена Франсиско Морасан, уходя на расстрел, завещал сыну и дочери «гасиенду вашего деда, святую Идею и мое доброе имя», и Херардо Барриос, всю жизнь проведя в «верхах», оставил после себя ровно то, что унаследовал, и Франсиско Дуэньяс (помните же «Паука»?) доживал на скромную пенсию от церкви.
И после Рафаэля Карреры осталось имущества ровно на ту сумму, которую он заработал за 30 лет, а после Висенте Серны не осталось и того (слишком много тратил на армию), а дон Мигель Гарсия Гранадос вообще с детства деньги презирал, ибо брал их из неоскудевающей тумбочки, - и все это в кругу как консерваторов, так и либералов, считалось единственно нормальным, в связи с чем, гондурасского Медину, вора и проходимца, презирали.
А вот сеньор Хусто Руфино Барриос, придя в большую реальную политику провинциальным помещиком среднего достатка, покинул ее, когда пришел час, владельцем, только не падайте, вкладов и активов на 38 миллионов золотых песо, суммы, по тем временам, чудовищной, сравнимой с капиталами даже не Вандербильта или Моргана, но клана Ротшильдов.
При этом, заметьте, без воровства из казны (себе не позволял и чиновников за такое строго наказывал), а исключительно потому, что имел солидную долю во всех компаниях, покупавших и продававших гватемальский кофе, - и аппарат поощрял к тому же, считая, что такой подход «стимулирует госслужащего к примерной работе и развитию экономики».
И наконец, еще один, на мой взгляд, существенный нюанс. Помните, я писал о «некоем важном вопросе», который на встрече с президентом Мексики отказался даже обсуждать дон Мигель Гарсия Гранадос, после чего президент Хуарес потерял к нему интерес, зато дон Хусто сразу, без размышлений ответил «Да», получив всемерную поддержку Мехико? Тогда я ничего пояснять не стал, а вот теперь, думается, время пришло. Скобки открываются.
Отношения Гватемалы с большим северным соседом, начиная с провозглашения независимости, отставляли желать лучшего, балансируя порой даже на грани войны, и не было в этом вины Гватемалы, а вот вина Мексики была. Ну как вина… Просто Чьяпас, при испанцах то самую северная провинция генерал-капитании Гватемала, то самая южная провинцияю вице-королевства Новая Испания, - Мадрид любил баловаться изменением административных границ, - после объявления независимости оказалась спорной. Формально она где-то за год до того в очередной раз стала гватемальской, но войска, стоявшие там, подчинялись Мехико, и по результатам референдума, проведенного с участием солдатиков, превратилась в мексиканскую, - чего Гватемала не признавала ни при консерваторах, ни при либералах.
Еще более забавная история случилась с маленьким, но богатым епартаментом Соконуско, с юга примыкавши к Чьяпасу. Там поначалу разногласий не возникало, - Соконуско был общепризнанно гватемальским, - но после гибели Морасана и окончательного распада Федерации мексиканский президент Санта-Ана, фигура мерзкая, но яркая (впрочем, подробно о нем в книге про Мексику), оккупировал департамент, как он объяснил, «из-за многих моральных страданий».
Что имелось в виду, непонятно, однако вскоре прогнавшие его либералы возвращать украденное отказались, мотивировав отказ тем, что «ни клочка земли консерваторы не получат», а в 1848-м, после проигранной войны со Штатами, стоившей Мексике половины территории, Мехико и вовсе официально объявил об аннексии Соконуско «в качестве справедливой компенсации за потерю земель, грабительски присвоенных США».
Наглость, конечно, - но воевать с северным соседом Гватемала не могла, силы были слишком неравны, и дипломатические отношения не разорвала (экономика от торговли с Мексикой очень зависела), но протесты подавала регулярно, обращалась за поддержкой ко всем сильным мира того, - и так 40 лет, кто бы ни стоял у руля. Ни консерваторы Каррера и Черна, ни либерал Гарсия Гранадос даже мысли не допускали, что Отечество можно «резать ломтями», - о чем дон Мигель и заявил президенту Хуаресу.
Зато дон Хусто мгновенно, без тени сомнения согласился, придя к власти, признать Чьяпас безоговорочно мексиканским, а вопрос о Соконуско «спорным, подлежащим обсуждению», тем самым обеспечив «ревоюционерам» и базы, и инструкторов, и «ихтамнетов». Насчет можно ли «резать ломтями» Отечество он не комплексовал: если это на пользу Прогрессу, значит, будем резать, и прочь сантименты.
Обсуждать этот вопрос в Гватемале запрещалось категорически, нарушителям грозили крупные неприятности. Скажем, сеньор Лоренцо Монтуфар, один из ближайших друзей Барриоса и главный теоретик «либеральных реформ», навсегда порвал отношения с доном Хусто и покинул страну, опасаясь ареста. И правильно сделал. Потому что еще один видный участник «революции», Клаудио Уррутия за выступление в парламенте, - «Этот договор стал дня нас роковым… Тут кроется что-то мистическое, рационально необъяснимое… Гватемала потеряла около 15 000 км (14 городов, 19 селений и 54 ранчо с населением более 19 тысяч душ), а получила примерно 5 140 км (один город и 28 ранчо с с 2500 жителями. Оцените справедливость компенсации», - улетел в тюрьму на три года.
Больше того, в наше время, когда имя дона Хусто в историю Гватемалы вчеканено золотыми буквами, а критика в его адрес сродни ереси, находятся смелые историки вроде Артуро Солиса Кастанеда, позволяющие себе, подставляясь под шквал критики, идти против ветра:
«По этому договору Гватемала отказалась не только от обсуждения своих прав на Чьяпас и Соконуско, но и от самих прав. Возможность любых претензий, в случае изменения обстоятельство, закрыли наглухо, даже не прося ничего взамен. Без обсуждение подписав бумагу, положенную на стол мексканцами, Барриос лишил нас нашей земли навсегда, в силу того факта, что, уступив Чьяпас и Соконуско, Гватемала прямо и категорически отказалась от какой-либо компенсации или возмещения убытков. Это уникальный пример в анналах международного права. Это что угодно, но не патриотизм».
На этом про идеалы, наверное, все и про интересы тоже. Пусть каждый ставит оценки сам, а как по мне, с точки зрения чистого позитивизма все очень даже в самое яблочко. Но очень интересен подход к теме марксистов самого позднего, замшело-догматического этапа.
Скажем, уже не раз помянутый Николай Сергеевич Леонов, специалист высшего класса, комментируя решения дона Хусто, чеканит: «Барриос, понимая, что потерянного не вернуть, согласился…». А всего за несколько десятков страниц до того, характеризуя генерала Карреру, отдавшего англичанам Белиз, который сэры все равно не отдали бы и за который готовы были воевать, и получившего взамен выгоднейший договор о торговле, он же пишет: «В этом вопросе Каррера ярко продемонстрировал трусость и готовность торговать Родиной».
Ага. Как бы одно и то же, - ситуации клонированные, - а выводы диаметрально противоположные. А почему? А потому что генерал Рафаэль Каррера был консерватором, а значит: фу-фу, реакционен, генерал же Хусто Руфино Барриос был либералом, а значит, вах-вах, прогрессивен, и ему можно. И вот, уподобляясь Форресту Гампу, всё, что я могу об этом сказать…
Продолжение следует.
Идеалы и интересы
А теперь на время углубимся в скучное, но необходимое, и давайте сразу, дабы потом не отклоняться, посмотрим, что же такого совершил Хусто Руфино Барриос за 13 лет пребывания у власти. Давайте просто перечислим и подумаем. Без точных дат принятия законов, без цифр достижений и прочей нудноты, - это пусть ищут зануды, - только итоги, которые, уж поверьте, впечатляют. И не уверен, что будет очень уж скучно. Возможно даже, кому-то покажется интересным.
Итак. Секуляризовано церковное имущество. Создана единая система начальных школ, обязательных, светских и бесплатных. Гуманитарные колледжи, реальные училища, ПТУ. Вечерние школы для тех, кто хотел, но каким-то причинам не мог учиться днем. Политехникум (технари всех цветов, горняки, архитекторы, бухгалтеры, телеграфисты). Университет без теологии, не только обучавший, но и занимавшийся наукой. Etc. Etc. Etc.
И Конституция 1879 года, позволившая, наконец, созвать парламент, тоже впечатляет. В принципе, дон Хусто прекрасно обходился и без Конституции, и без парламента, руководя в ручном режиме, но ведь это считалось не либеральным. Вот и написали, и избрали. Шикарная, надо сказать, Конституция, подтвердила все декреты насчет образования, церкви, реформы армии, но главное, расширила круг «граждан Гватемалы». Теперь избирать и быть избранными могли все военнослужащие, все, кто имел какую-либо собственность, профессию, специальность, ренту с вклада etc.
И экономика рвалась в зенит. К 1881-му (всего за 5 лет!) Гватемала стала «чемпиона по кофе» среди стран Перешейка. Плюс руды разведывали, и промышленность развивать старались, и железные дороги строили, и шоссе, и телеграф провели. Так что, когда Барриос в 1882-м совершил турне по США и Европе, его везде принимали с распростертыми объятиями, хвалили, заключали контракты. Признавая, что реформы удались, и Гватемала, нарастив мясцо, вошла в «цивилизованный мир», став реальным претендентом на роль центральноамериканского гегемона…
Здорово? Трудно спорить. И все это бесспорное великолепие возникло за счет рассечения давнишнего, в принципе не распутываемого Гордиева узла. То есть, решения вопроса о земле, ранее не обсуждавшегося, а теперь решавшегося в спринт-режиме.
Уже в 1873-м началась распродажа государственных земель на плодородных массивах юго-западного района страны. Размер участков «на продажу», колебался от 45 до 225 га, гектары сбрасывали по дешевке, как Чубайс заводы и недра, а ветераны «революции», офицеры и активные либералы, вообще получали землицу бесплатно, - по принципу «чем больше заслуг, тем больше га».
В 1877-м приняли закон о принудительном распределении в частную собственность примерно 20% земель коренных «общин» и пеонских «эхидос». Ибо, как полагали, общины «сковывают» личную инициативу предприимчивых людей, а если предприимчивые люди получат собственные наделы, они окажутся эффективными собственниками и будут наращивать производство, в итоге сделавшись «цивилизованными фермерами».
Еще один закон, принятый в том же 1877-м, отменял систему «потомственной аренды», то есть, традиционного неотчуждаемого, передаваемого от деда к сыну, от сына к внуку фактического владения участком, формально принадлежащим другому лицу (как правило, церкви).
При этом, всем арендаторам следовало в течение полугода выкупить «свои, но не свои» участки, в противном случае, земля продавалась с молотка, цена же участка определялась по формуле «арендная плата за год = 3% от его стоимости», то есть, экс-арендаторам следовало уплатить за участки сумму, в 33 раза больше их арендной платы, - а такое было не под силу никому.
В итоге немало «коренных» и практически все потомственные пеоны потеряли свои земли, ставшие собственностью городских господ, способных заплатить за землю (правительство продавало участки за бесценок) из своих средств (старые «аристократы» нового поколения, быстро уловившие запах прибыли) или (вчерашние голодранцы из «своих», проверенных) взять кредит в специально учрежденном Национальном банке, под ничтожный процент, а то и без него, под обязательство выращивать кофе.
Но вот ведь какая штука. Огромные латифундии, способные хоть сейчас выдавать на-гора сколько угодно кофе и хинной коры, появились, - но где взять рабочие руки? «Новые плантаторы» активно нуждались в батраках, «культурные фермеры», - в основном, немцы, - которых всеми силами приманивал дон Хусто, и которые охотно ехали, тоже, а разоренных пеонов, готовых трудиться за еду, было, конечно, много (не менее 15% населения), но для решения столь амбициозных задач все-таки не хватало.
Можно было, конечно, гнать с прадедовских земель всех «коренных», но идти на такие меры власти (даже сам сеньор Барриос) все-таки боялись, помня «ночь варваров» и сознавая, что всеобщий мятеж индейцев, если рванет, в отличие от локальных бунтов, может не оставить камня на камне, а уж если вторично появится какой-нибудь сержант Каррера, тем паче.
Задача та еще. Но дон Хусто умел решать задачи. В марте 1876 министр Педро Хорденос сочинил, а президент подписал «Трудовой регламент», обязавший местные власти по запросам плантаторов и фермеров-иммигрантов поставлять им столько индейских парней, сколько запросят, - без права на отказ, - выплачивая их жалованье вперед касику (вождю) племени или старосте поселка, и бдительно следить, чтобы присланные не сбегали и не ленились, наказывая по своему усмотрению, хоть до полусмерти, а по истечение срока отработок (обычно 4 месяца) заменяя новыми.
При этом каждый «принятый на работу» общинник получал «книжку поденщика», документ, подтверждающий, что он или работает на хозяина, или уже отбыл отработки, который под страхом порки обязан был держать при себе и предъявлять по требованию, если же «книжки» не было, бедолаге светили порка и срок за бродяжничество, а после двух рецидивов расстрел.
То есть, что? То есть, «либеральная революция» (или, если угодно, «либеральная реформа») в Гватемале, действительно, широко распахнула дверь Прогрессу, - но за счет полного ограбления церкви и мелких крестьян, по ходу превратив «коренных» в почти дармовую рабочую силу. Прямо сказать, в крепостных, даже не являвшихся гражданами, поскольку не отвечали требованиям к гражданину, прописанным в Конституции.
Это факт. И понимая, что это факт, трудно не усомниться в… эээ… интеллектуальной честности историков, определяющих либеральные реформы Хусто Руфино Барриоса, как «прогрессивные и буржуазно-демократические», упирая на то, что ведь были же закреплены в Конституции и расширение избирательных прав, и все «буржуазные свободы», и суд присяжных, и прочая, прочая, прочая.
Нет-нет, все эти «ура-демократические» гражданские права были, - но полагались абсолютному меньшинству населения, абсолютное же большинство потеряло даже те права, которые считались нерушимыми в колониальные и «консервативные» времена с их патернализмом. Иначе говоря, либеральная система дона Хусто, формально, на бумаге ух какая демократичная, по факту (исходя из того, что «демократия» есть «народовластие»), получилась куда более антидемократической, чем «консервативная диктатура» Карреры, заботившаяся о соблюдении человеческих прав большинства.
Идеалы с интересом
Впрочем, Прогресс, обеспечивая «быстрое повышение товарности сельского хозяйства», в связи с чем «экспорт Гватемалы непрерывно рос», окупал все и все оправдывал, и поскольку в такой ситуации социальный взрыв был возможен в любой момент, дон Хусто, в 1876-м избранный на очередные четыре года, а после принятия Конституции «обнуленный» и переизбранный еще на шесть лет, управлял страной куда жестче, чем дон Рафаэль, созывая парламент не когда полагалось, но от случая к случаю, а либеральную (ибо другой не существовало) оппозицию при первом всписке сажая без суда на срок, который сам определял, - для чего в столице выстроили первая в истории Центральной Америке «правильная» тюрьма на 400 мест с отдельным блоком для диссидентов, камеры которой никогда не пустовали.
Странно? Ничуть. В понимании дона Хусто и его окружения свободу личности следовало ограничивать, если реализация этой свободы мешала порядку, а любая критика действий правительства, правильность которых подтверждалась показателями экономического роста, объективно служила интересам реакции. А потому, курс президента можно было или поддерживать, или молчать, - и ничего странного в том, что количество либералов, сбежавших за кордон при Барриосе было в разы больше, чем при Каррере.
Впрочем, все, кто поддерживал или помалкивал, к новому режиму претензий не имели, напротив, были рады идеальному порядку, - еще одному детищу дона Хусто. С преступностью, например, было покончено начисто, как с сицилийской мафией при Муссолини.
«Не поручусь за полную безопасность больших дорог, - делился впечатлениями Ральф Нильсен, путешествовавший по Перешейку в те дни, - но здесь не только столица, но и небольшие города, могут похвастаться отличной полицией, начальником которой является бывший лейтенант полиции Нью-Йорка… О грабежах, разбоях и воровстве, столь свойственных соседним странам, забыли, причиной чему стало позволение полиции по ее усмотрению расстреливать на месте всех, кто уже ранее нарушал закон, а также “подозрительных” (то есть, плохо одетых. – ЛВ) и “сомнительного вида”, бродивших в богатых кварталах без подтвержденной причины».
В общем, крайний позитивизм. Предельно близкий к знаменитому «Кто не впишется в рынок, пусть помрет, ничего страшного». Ничего общего с глупостями диктатора Карреры, за минуты до кончины, уже задыхаясь, требовавшего: «Заботьтесь о моих бедных индейцах!». В сухом остатке: цель и смысл жизни – Прогресс, каждый должен служить Прогрессу, кто не служит Прогрессу или не хочет служить Прогрессу (допустим, отказываясь ишачить за гроши), тот всего лишь социальный мусор, который нужно вымести и выкинуть. А поскольку вот так прямо называть вещи своими именами либералы все же стеснялись (интеллигентные ж люди, ептыть), требовалось идеологическое обоснование, и оно нашлось, ибо кто ищет, тот всегда найдет.
Таким обоснованием, в строгом соответствии с веяниями Века Разума, стала расовая теория, согласно которой «коренные» и метисы (абсолютное большинство пеонов) были объявлены «низшей расой», способной только к «механическому труду». В моду вошли труды маркиза Артюра де Гобино, его четырехтомное “Essai sur l’inégalité des races humaines” («Эссе о неравенстве человеческих рас»), на которое в Европе почти не обратили внимания, в Гватемале было переведено почти полностью и активно обсуждалось.
Тут, правда, имелась одна закавыка. Вовсе уж приравнять «коренных», тем паче, метисов к «полуживотным», по отношению к которым можно всё, не получалось по той простой причине, что «коренным» был основной костяк личного состава армии, а какая-то толика индейской крови текла в жилах подавляющего большинства креолов, вплоть до «аристократии». В связи с чем, в рассуждения основоположника «научного расизма» вносили поправки.
«Принадлежность к расе не фатальна, - рассуждал некий Алехандро Рамирес, интеллектуал из кружка экс-президента Гарсия Гранадоса, - она предрасполагает, но не обрекает. Несомненно, туземцы и прочие отбросы общества самой Природой ограничены в стремлении к Прогрессу, а тем самым обречены на пребывание в дикости. Однако нельзя утверждать, что среди этой массы нет исключений. Такие исключения есть, рискну утверждать, что они встречаются часто, и более того, если в представителя низшей расы заложено стремление к цивилизации, он, упорно трудясь, способен перейти в расу высшую. Наш долг помогать…»
И помогали. Совещания с участием лично дона Хусто проводили, методики разрабатывали, сборники рекомендаций составляли, спуская вниз по вертикали, обязывая исполнять. А выглядело это примерно так…
Вот представьте себе: приезжает в поселок «коренных» или в обычное «эхидос» мелкий чиновник за очередной партией рабочей силы, привозит «плату за труд», полагающуюся всей общине, вручает ее касику общины или старосте селения, а потом, уже за рюмочкой, простецки заводит с касиком или старостой разговор по душам.
Дескать, дядюшка Пако, смотрю я, твой Пепе подрос, уже взрослый парень. И смышленый, видно по всему, есть в глазах искорка, видит Бог, жалко будет, если так всю жизнь в глуши пробедует, в земле копаясь. Отправил бы ты его в город, а? Пойдет в школу, а там, глядишь, в армию или в университет, станет гражданином, даст Бог, выйдет в люди, инженером будет, или как я, чиновником, а то и офицером… Что-что? Нет денег? Да как же нет, если вот они, у тебя на столе! Общие? Да перестань, дядюшка Пако!
Что такое общие? Если общие, то вот они есть, а вот их нет, но мы же с тобой говорим о серьезных делах. Ты, по правде сказать, всю жизнь на своих недоумков пашешь, хлопочешь о них, всю душу им отдаешь, - это ж какой труд! А любой труд должен быть оплачен, - и не волнуйся, они ж даже не знают, сколько я денег привез, так что никто не упрекнет. Да и вообще, с какой стати ты, такой разумный, серьезный человек, живешь в хлеву? О сыне подумай, и о себе подумай, хоть под старость поживи по-человечески…
Это, сами понимаете, очень примерно, но примерно так, и такие разговоры велись везде, постоянно, так что со временем некоторые «дядюшки пако», - сперва очень немногие, потом все больше, - прислушиваясь к словам ученых, в очках и с портфелями гостей из города, находили в них резон. А далее, как следствие, возникали новые нити социальных связей, и деньги становились пропуском в социальные лифты для «исключений», способных, как указывал сеньор Рамирес, перейти из «низшей расы» в «высшую».Таковых, конечно, было совсем не много, но ведь не каждому «коренному» или пеону выпал фарт родиться сыном «дядюшки пако», тем паче, разумного, способного мыслить широко и на перспективу…
Интерес без идеалов
Впрочем, если уж о деньгах, их роль в Гватемале очень быстро выросла и приобрела ранее не слишком известные формы. Если дотоле к власти стремились, как к некоей самоценности, как высшей мере самовыражения, то теперь право подписи превратилось в источник дохода, в связи с чем, как пишут исследователи, «из-за высокого уровня коррупции в либеральном правительстве из его рядов вышло много нуворишей», - и тут тон всей вертикали задавал лично дон Хусто.
Судите сами: в старые времена Франсиско Морасан, уходя на расстрел, завещал сыну и дочери «гасиенду вашего деда, святую Идею и мое доброе имя», и Херардо Барриос, всю жизнь проведя в «верхах», оставил после себя ровно то, что унаследовал, и Франсиско Дуэньяс (помните же «Паука»?) доживал на скромную пенсию от церкви.
И после Рафаэля Карреры осталось имущества ровно на ту сумму, которую он заработал за 30 лет, а после Висенте Серны не осталось и того (слишком много тратил на армию), а дон Мигель Гарсия Гранадос вообще с детства деньги презирал, ибо брал их из неоскудевающей тумбочки, - и все это в кругу как консерваторов, так и либералов, считалось единственно нормальным, в связи с чем, гондурасского Медину, вора и проходимца, презирали.
А вот сеньор Хусто Руфино Барриос, придя в большую реальную политику провинциальным помещиком среднего достатка, покинул ее, когда пришел час, владельцем, только не падайте, вкладов и активов на 38 миллионов золотых песо, суммы, по тем временам, чудовищной, сравнимой с капиталами даже не Вандербильта или Моргана, но клана Ротшильдов.
При этом, заметьте, без воровства из казны (себе не позволял и чиновников за такое строго наказывал), а исключительно потому, что имел солидную долю во всех компаниях, покупавших и продававших гватемальский кофе, - и аппарат поощрял к тому же, считая, что такой подход «стимулирует госслужащего к примерной работе и развитию экономики».
И наконец, еще один, на мой взгляд, существенный нюанс. Помните, я писал о «некоем важном вопросе», который на встрече с президентом Мексики отказался даже обсуждать дон Мигель Гарсия Гранадос, после чего президент Хуарес потерял к нему интерес, зато дон Хусто сразу, без размышлений ответил «Да», получив всемерную поддержку Мехико? Тогда я ничего пояснять не стал, а вот теперь, думается, время пришло. Скобки открываются.
Отношения Гватемалы с большим северным соседом, начиная с провозглашения независимости, отставляли желать лучшего, балансируя порой даже на грани войны, и не было в этом вины Гватемалы, а вот вина Мексики была. Ну как вина… Просто Чьяпас, при испанцах то самую северная провинция генерал-капитании Гватемала, то самая южная провинцияю вице-королевства Новая Испания, - Мадрид любил баловаться изменением административных границ, - после объявления независимости оказалась спорной. Формально она где-то за год до того в очередной раз стала гватемальской, но войска, стоявшие там, подчинялись Мехико, и по результатам референдума, проведенного с участием солдатиков, превратилась в мексиканскую, - чего Гватемала не признавала ни при консерваторах, ни при либералах.
Еще более забавная история случилась с маленьким, но богатым епартаментом Соконуско, с юга примыкавши к Чьяпасу. Там поначалу разногласий не возникало, - Соконуско был общепризнанно гватемальским, - но после гибели Морасана и окончательного распада Федерации мексиканский президент Санта-Ана, фигура мерзкая, но яркая (впрочем, подробно о нем в книге про Мексику), оккупировал департамент, как он объяснил, «из-за многих моральных страданий».
Что имелось в виду, непонятно, однако вскоре прогнавшие его либералы возвращать украденное отказались, мотивировав отказ тем, что «ни клочка земли консерваторы не получат», а в 1848-м, после проигранной войны со Штатами, стоившей Мексике половины территории, Мехико и вовсе официально объявил об аннексии Соконуско «в качестве справедливой компенсации за потерю земель, грабительски присвоенных США».
Наглость, конечно, - но воевать с северным соседом Гватемала не могла, силы были слишком неравны, и дипломатические отношения не разорвала (экономика от торговли с Мексикой очень зависела), но протесты подавала регулярно, обращалась за поддержкой ко всем сильным мира того, - и так 40 лет, кто бы ни стоял у руля. Ни консерваторы Каррера и Черна, ни либерал Гарсия Гранадос даже мысли не допускали, что Отечество можно «резать ломтями», - о чем дон Мигель и заявил президенту Хуаресу.
Зато дон Хусто мгновенно, без тени сомнения согласился, придя к власти, признать Чьяпас безоговорочно мексиканским, а вопрос о Соконуско «спорным, подлежащим обсуждению», тем самым обеспечив «ревоюционерам» и базы, и инструкторов, и «ихтамнетов». Насчет можно ли «резать ломтями» Отечество он не комплексовал: если это на пользу Прогрессу, значит, будем резать, и прочь сантименты.
Обсуждать этот вопрос в Гватемале запрещалось категорически, нарушителям грозили крупные неприятности. Скажем, сеньор Лоренцо Монтуфар, один из ближайших друзей Барриоса и главный теоретик «либеральных реформ», навсегда порвал отношения с доном Хусто и покинул страну, опасаясь ареста. И правильно сделал. Потому что еще один видный участник «революции», Клаудио Уррутия за выступление в парламенте, - «Этот договор стал дня нас роковым… Тут кроется что-то мистическое, рационально необъяснимое… Гватемала потеряла около 15 000 км (14 городов, 19 селений и 54 ранчо с населением более 19 тысяч душ), а получила примерно 5 140 км (один город и 28 ранчо с с 2500 жителями. Оцените справедливость компенсации», - улетел в тюрьму на три года.
Больше того, в наше время, когда имя дона Хусто в историю Гватемалы вчеканено золотыми буквами, а критика в его адрес сродни ереси, находятся смелые историки вроде Артуро Солиса Кастанеда, позволяющие себе, подставляясь под шквал критики, идти против ветра:
«По этому договору Гватемала отказалась не только от обсуждения своих прав на Чьяпас и Соконуско, но и от самих прав. Возможность любых претензий, в случае изменения обстоятельство, закрыли наглухо, даже не прося ничего взамен. Без обсуждение подписав бумагу, положенную на стол мексканцами, Барриос лишил нас нашей земли навсегда, в силу того факта, что, уступив Чьяпас и Соконуско, Гватемала прямо и категорически отказалась от какой-либо компенсации или возмещения убытков. Это уникальный пример в анналах международного права. Это что угодно, но не патриотизм».
На этом про идеалы, наверное, все и про интересы тоже. Пусть каждый ставит оценки сам, а как по мне, с точки зрения чистого позитивизма все очень даже в самое яблочко. Но очень интересен подход к теме марксистов самого позднего, замшело-догматического этапа.
Скажем, уже не раз помянутый Николай Сергеевич Леонов, специалист высшего класса, комментируя решения дона Хусто, чеканит: «Барриос, понимая, что потерянного не вернуть, согласился…». А всего за несколько десятков страниц до того, характеризуя генерала Карреру, отдавшего англичанам Белиз, который сэры все равно не отдали бы и за который готовы были воевать, и получившего взамен выгоднейший договор о торговле, он же пишет: «В этом вопросе Каррера ярко продемонстрировал трусость и готовность торговать Родиной».
Ага. Как бы одно и то же, - ситуации клонированные, - а выводы диаметрально противоположные. А почему? А потому что генерал Рафаэль Каррера был консерватором, а значит: фу-фу, реакционен, генерал же Хусто Руфино Барриос был либералом, а значит, вах-вах, прогрессивен, и ему можно. И вот, уподобляясь Форресту Гампу, всё, что я могу об этом сказать…
Продолжение следует.