Добавить новость

Ноябрь 2011
Декабрь 2011
Январь 2012
Февраль 2012
Март 2012
Апрель 2012
Май 2012
Июнь 2012
Июль 2012
Август 2012
Сентябрь 2012
Октябрь 2012
Ноябрь 2012
Декабрь 2012
Январь 2013
Февраль 2013
Март 2013
Апрель 2013
Май 2013
Июнь 2013
Июль 2013
Август 2013
Сентябрь 2013
Октябрь 2013
Ноябрь 2013
Декабрь 2013
Январь 2014
Февраль 2014
Март 2014
Апрель 2014
Май 2014
Июнь 2014
Июль 2014
Август 2014
Сентябрь 2014
Октябрь 2014
Ноябрь 2014
Декабрь 2014
Январь 2015
Февраль 2015
Март 2015
Апрель 2015
Май 2015
Июнь 2015
Июль 2015
Август 2015
Сентябрь 2015
Октябрь 2015
Ноябрь 2015
Декабрь 2015
Январь 2016
Февраль 2016
Март 2016
Апрель 2016
Май 2016
Июнь 2016
Июль 2016
Август 2016
Сентябрь 2016
Октябрь 2016
Ноябрь 2016
Декабрь 2016
Январь 2017
Февраль 2017
Март 2017
Апрель 2017
Май 2017
Июнь 2017
Июль 2017
Август 2017
Сентябрь 2017
Октябрь 2017
Ноябрь 2017
Декабрь 2017
Январь 2018
Февраль 2018
Март 2018
Апрель 2018
Май 2018
Июнь 2018
Июль 2018
Август 2018
Сентябрь 2018
Октябрь 2018
Ноябрь 2018
Декабрь 2018
Январь 2019
Февраль 2019
Март 2019
Апрель 2019
Май 2019
Июнь 2019
Июль 2019Август 2019Сентябрь 2019Октябрь 2019Ноябрь 2019Декабрь 2019Январь 2020Февраль 2020Март 2020
Настроение |

ПЛАТОК

Платок

Мотаясь по гарнизонам, городам и весям, я всё-таки в шестом классе осел окончательно в Севастополе. Потому что так, перебираясь из школы в школу, учиться было невозможно: то я опережал учебный процесс, то отставал.
Переехал жить к бабушке, обрадовав её самым волшебным образом.

В Севастопольской школе я попал в класс, с учениками которого ходил вместе в детский сад. Никуда из своего района не денешься.

Пришёл я в шестой класс, но самым запоминающимся оказался восьмой.

Переходный возраст, трудовой лагерь, первые драки до первой крови, первые оценки ливерности одноклассниц и первые поступки.

Невзрачная Галя, тень практически, резко выделялась на фоне остальных девочек. Модницы, хвастающиеся друг перед дружкой запрещёнными серёжками и обсуждавшие свалившиеся на их хрупкие плечи неведомые чувства к старшеклассникам, держались от неё чуть в стороне. Вечно согбённая, монохромная, как вот её тапочками побили.
Голоса мы её не слышали, потому что её даже не вызывали к доске. То ли учителя Галку тоже не видели, то ли бесполезно было мучить закланное животное у всех на виду.
Но мы были не такие!

Галка жила рядом со школой, прямо вот в двадцати метрах стоял их частный домик за забором из жёлтого ракушечника.

Приземистый домишко да рядом башенка выгребного туалета. За этими сооружениями — таинственный провал со склона холма.
Туалет был смешной: крыша как у скворечника — из двух досок.
Мы глумились: «Галка! Глянь: твои цапли на юг собираются! Прямо из своего скворечника! Глупые они у тебя: с юга лететь на юг. Скажи им, пусть остаются, мы их на Новый год пожарим!»
Ха-ха-ха.
Смешно было всё, что крутилось вокруг несчастной судьбы Галки.

Она не обращала внимания, только куталась в свой серый мохнатый платок-шаль.
Он был огромен и вызывал у нас инопланетные чувства: в портовом городе не иметь джинсов и батника на кнопках-клёпках было неприлично. А уж без целлофанового пакета с самопальной трафаретной надписью «ABBA super grupp» так ваще.
Галка приходила с каким-то подобием женской сумки с блёклой застёжкой.

«Галка! Гляди — твой скворечник сам на юга собрался!»

Все бросились к окну.

Внизу от низкорослого домика отделялся прямо у нас на глазах её дощатый сортир. Он совершал медленные движения угловатой крышей то влево, то вправо.
Иногда замирал, вздыхал и начинал опять заваливаться.

Обычно равнодушная, Галка не выдержала и подошла к окну.

Она несколько секунд смотрела на подвижную недвижимость, а потом вскинула руки-крылья и вылетела в коридор. На парте остался серый пуховый — оренбургский, как мы его называли, перекидывая друг другу через её заплаканное лицо, — платок.

Сверху было видно выбежавшую Галку.

Неуклюже, — ну а как при такой грузной комплекции, — она скрылась в глубинах дома.
И тут прозвенел звонок.

Никогда активность класса не была на такой высоте: руки тянули все на любой вопрос учительницы русского языка.
Так как она у нас была ещё и классным руководителем, то её наше поведение повергло в шок.
А мы вставали по одному и что-то там мямлили.
Главной целью было увидеть, как Галка за окном сражается со стихией и немедленно рапортовать классу театральным шёпотом, чтобы и раёк, и Камчатка были в курсе события.

Дело в том, что Киса — главный разгильдяй и провокатор безумств в классе, закинул в её отхожее место дрожжи, и туалет зажил своей полноценной жизнью: зашатался, закряхтел, то чуть опускался, то снова восстанавливал свой деревянно-щелевой статут.

На следующей перемене в класс вернулась мокрая от хлопот Галка.
Не смотря никому в глаза, прошла к своей парте и села.

— Галка! Смотри, что мы тебе связали!

Киса, стоя на учительском столе, размахивал её серым ощетинившимся платком над головой.

— Ты только глянь! Пушинка к пушинке! Дашь поносить?

Галка удивлённо оглянулась вокруг себя. Второпях она совсем забыла про эту свою незаменимую часть амуниции, — так её вынесло на спасение своего служебного помещения.

Она вскочила и, раскачиваясь, засеменила к столу.
Платок был тут же скомкан и брошен мячиком в толпу.
Начались забавы и игры, перешедшие в заливистый смех и осветив ясные счастливые наши глаза.

После недолгих перелётов платок упал у входной двери и всё мужское население, не заставшее начало аттракциона, входя из коридора в класс, стало вытирать о платок ноги.

Галка села за первую попавшуюся парту и закрыла лицо.

Вошла учительница.

— Почему твой платок здесь валяется? — обратилась она к Галке.

Ну ясен пень, тут и гадать не надо, чей это платок!

Она нагнулась, подняла платок и положила его перед Галкой.

— Тема урока «Тарас Бульба». Кто выучил отрывок?

Леса рук не последовало. Шоу закончилось.

Как истинный вождь краснокожих, который обязан спасать своё племя, к доске вышел я.
Этого Тараса и его «поворотись косынку» я выучил наизусть как нефик делать.
Зазвучала тронная речь, класс смотрел на меня с уважением и благодарностью: в королевстве наступила тишь да гладь, все спасены.

— Пока урок не закончился, у меня объявление! — прозвучал голос училки. — Районо объявило смотр школьных стенгазет. Галя одна не успеет, ей нужен помощник. Кто у нас ещё хорошо рисует?

И все посмотрели на меня: на полях моих тетрадей происходили такие шариковые и чернильные постельные битвы, что настоящим художником даже за пределами класса был признан я.

— Логвинов! Вот ты и поможешь сегодня Гале нарисовать стенгазету! Тема: «Чистота в школе».

— Мы ноги уже втерли, — крикнул кто-то с Камчатки.

По классу пронёсся смешок.

После уроков я остался, чтобы склониться над стенгазетой про чистоту вместе с нашим всеобщим посмешищем.
Так как в классе дурачился дежурный с двумя поклонницами, газета у нас не шла: я не мог пропустить возможность написать мелом на доске запретное матерное слово «х*й».
Восьмой класс, эндокринная система сбоит, поступки не блещут логикой, энергии на небольшую атомную станцию.

— Галка, а пойдём к тебе домой? Всё-равно тут не поработаешь, а живёшь ты впритык к школе. А завтра утром принесёшь газету в школу.
— Нет. Ко мне нельзя.
— Как это нельзя? Можно ко мне, но ко мне чесать полчаса минимум.
— Нельзя. Ко мне домой нельзя.
— Мама не разрешает?
— Нет. Нельзя.

И тут меня прорвало. Я всенепременно захотел попасть в неразрешённый дом! Как так — нельзя? Что там такого у неё в доме, что нельзя?
К тому же подмывало глянуть на туалет — что с ним там стало-то?

— Завтра мы получим втык из-за тебя! — констатировал я.

Я знал, как надавить на неё: ответственность. С её помощью
очень удобно манипулировать.

— Завтра нас спросят про газету, а мы будем говорить что? Галка, что мы будем с тобой говорить? Что нельзя было?
— Ну, хорошо. Пойдём.

Дежурный и его ангелы вытаращились на нас: идти к Галке домой было явным зашкваром!
Пошёл бы кто другой — его пиджачок завтра бы лежал у порога. Но я был вне зоны осуждения.

Едва переступив калитку, Галка подошла к отхожему сооружению и несильно нажала на него рукой. Здание не пошатнулось.

— Хорошо, что немного бросили, выдержал, — сказала Галка туалету.

Я прыснул от смеха: разговаривать с Фекалоидами мне ещё не доводилось.

— Подожди меня здесь, я немного дома приберусь, не думала, что сюда кто-то придёт.

Я остался снаружи, лениво осматривая участок.
Он резко обрывался почти сразу от калитки. Буквально пару метров и почти крутой обрыв. Я подошёл к краю. Внизу было небольшое поле с пустыми грядками, пару-тройку соток. Со склона вниз уходил деревянный трап, сколоченный из чего попало: серые доски, расколотые брёвна, лопнувший шифер, провисшая панцирная кроватная сетка и остальные ржавые трубы и загогулины.

Да уж. Тут бы полосу препятствий проложить — никто бы до финиша не дожил.
Реанимация ему в помощь.

Домик почти нависал над этим Райхенбахским провалом. Ну, не провалом, конечно: не так и глубок был этот обрыв, метров семь. Но смотрелось всё это инфернально.

— Проходи.

Галка приоткрыла покосившуюся дверь в чёрный проём квартиры.

Я перешагнул и действительно оказался в полной темноте. Это была веранда.
Вернее, то, что могло бы быть верандой. Все бывшие окна заколочены пострадавшими гвоздями фанерой с водяными разводами. В некоторых местах узнавались крышки чьих-то почтовых посылок.
В стене слева светилось тускло какое-то подобие импровизированного окна.
Под окном стоял стол и два стула.

Галка провела рукой по столу, убеждаясь, что всё чисто и крошек нет, и положила на него лист ватмана, аккуратно разгладив ладонями.
Я достал карандаши и фломастеры — редкую для тех лет и очень дефицитную вещь.

Рисовать газету расхотелось ещё больше. Хотелось опять написать на этой стене то же слово, что и на школьной доске, и убежать.
Неумолимо несло сыростью. Я поёжился, несмотря на апрельскую жару. Огляделся ещё раз уже привыкшими к темноте глазами.
Из мебели так всё и оставалось: стол и два стула. Противоположная стена была неряшливо заколочена оргалитом внахлёст. Как панцирь броненосца. Оттуда пробивались тонкие лучи света и тут же умирали в кромешной темноте нашей изостудии.

— Серёжа, что будем рисовать? Надо про чистоту?
— Да. Что-то такое, чтобы призывало нас к чистоте, например.
— Что именно?
— Надо нарисовать абсолютно чёрный коридор, по которому несутся кубарем бумажки, фантики от жвачки, тряпки и ещё что-то, что обычно вываливается ручищами из карманов за ненадобностью.
— И?
— И написать: «Ты тоже дома так же на стульях раскачиваешься?»
— В смысле?
— Да пошутил я. Написать: «Чистой школу делаешь ты сам!»
— Как хорошо!
— Не очень. Как ты собираешься в таком полумраке рисовать? Все цвета серые, хоть красные, хоть зелёные.
— Ты мог бы протереть окно с той стороны? Я не могу.
— Ха, не пролазишь? Ну давай тряпку, я худой.

Пролез между стеной дома и глухим ракушечным забором, стараясь не поцарапаться о него. Снаружи окно не протирали со времён первой обороны города. Это даже не окно было, а какая-то амбразура — 60 на 60 сантиметров максимум. Со священным крестом оконной рамы, спасающим от нетопырей, чертей и прочей сволочи, но не действующим на Кису.
Вытащил мокрую тряпку из детского ведёрка и начал оттирать мутные стёкла.
Через несколько движений в глубине смутно проявились очертания любопытного лица Галки.
Мне даже показалось, что она пыталась улыбнуться.
Мне стало не по себе.
В дом вернулся осторожно.

— Во! Светлее стало! Я видел в том углу пробивающийся свет, там окно заколочено?
— Нет! Там нельзя.
— Вы что, немецко-фашистского оккупанта в доме прячете? Почему всё нельзя?

Я в два шага оказался у противоположной стены и рванул на себя лист оргалита.

— Я же говорила...

За листом оргалита ничего не было. Ни окна, ни стены. Угла дома вообще не было: несколько огромных блоков ракушечника отсутствовали напрочь. Внизу виднелись грядки скудного огорода.

— Но так не бывает. У вас ремонт, что ли?
— Нет. Так уже давно.
— Насколько давно?
— Очень.
— И починить некому?
— Не надо было нам сюда приходить.

Я обернулся в залитую новым светом веранду. Да, лучше было сюда не приходить: такое впечатление, что здесь не живут.

— Это какая-то хозяйственная заброшенная пристройка?
— Не, это веранда. Когда-то была верандой.
— А внутри что? Что за дверью?
— Комната и кухня.
— И всё?
— Да.
— И как вы все помещаетесь в этой кладовке?
— Кто все? Я и мама?
— А папа? Брат, сестра...
— Только я и мама.
— п*здец... Извини, вырвалось.
— Отец умер очень давно, я ещё в садик ходила. Мама работает уборщицей в школе.
— Уборщицей? В нашей школе? Под командованием тёти Ани?
— Да.
— А кто?
— В синей косынке.
— Знаю. Ничего себе.

Газету мы рисовать не стали. Я сидел молча и еле соображал. Мозаика не складывалась.
Не, отца я тоже очень редко видел, он же военный. А, учитывая, что я живу с бабушкой, так вообще родителей вижу раз в полгода. Но у нас квартира. Окна. Двери. Стены. Мебель, хоть и старая, но есть. Потолки побелены извёсткой с синькой — сами с бабушкой разводили.

Я поднял глаза в потолок. Потолок был побелен. Давненько, но точно не сто лет назад, осенью.

— Галка, я, наверное, домой пойду, нарисую газету сам. Сюжет мы придумали, уроков задали мало. Завтра утром принесу к тебе сюда и мы отсюда пойдём в школу.
— Как скажешь.

Ей было безумно стыдно за всё это. Мне было ещё стыднее, что я заставил её привести меня сюда.

— А что у вас на огороде растёт? Сейчас же апрель, а у вас там пусто.
— Ничего не растёт — со склона постоянно течёт вода, там внизу непролазная грязь. Поэтому и угол обвалился — земля постепенно уходит от дождей и снега.
— Так скоро и дом туда сползёт?
— Поэтому мы двери не закрываем: как начнёт сползать, мы успеем выбежать.
— Я пошёл.

Утром я причалил с рулоном стенгазеты к её калитке.

— Галка! Это я!

Тишина.

— Галка! Газету принёс! Для вашего мальчика!

Ни звука.
Толкнул калитку, вошёл во двор. Постучал в дверь. Ещё сильнее. За дверью никаких шевелений.
Потянул ручку на себя.

— Галка! В школу опоздаем!

По нулям.

Времени уже было в обрез и я побежал к школьным дверям.

Ворвался в класс:
— А где Галка?

Все обернулись на меня.

— Да вот. Сидит. Куда она денется?

Глянул на её привычное место — точно, сидит.

— Ты чего меня не дождалась?

Она испуганно подняла голову и незаметно полуобернулась в класс.
Наступила тишина. Не каждый день семейные сцены происходят на уроках восьмиклассников.

— Мы же договаривались, что ты будешь на месте меня ждать!

Класс в недоумении замер. А она сидит, глазами парту точит. Да и хрен с ней!

Подошёл к учительскому столу, взял скрепки и присандалил в углу класса новую стенгазету.
Все сгрудились. Кроме мусора и кусков фантиков по абсолютно тёмному коридору неслись выдающиеся карикатурные рожи одноклассников.
Все смеялись, узнавая в моих каракулях себя, тыкали пальцами и отвешивали междометия друг про друга.

Не толпилась только Галка. Она смотрела издалека на мой триумф. Я, как всегда, был в центре внимания.

— Круто ты нарисовал! Ржачно!
— Не только я. Это мы с Галкой вчера весь вечер рисовали.
— С кем?!

Все обернулись на Галку. Она в эту минуту была похожа на одноимённую птицу: сидела с открытым клювом и не моргала. Смотрела прямо на нас. Я впервые увидел её лицо.
Да не такая она и страшная. Обычная. На улице бы и не обернулся.

— Ничего себе! Во Галка даёт. Молодец, хвалю! — во всю ширь лица прокомментировал Киса.

На этом уроке я сел рядом с ней. У неё всегда было рядом свободно одно место.

— Ты чего не дождалась меня? Я уж подумал, что ночью вас унесло в обрыв.
— Не захотела тебя подводить.
— В смысле? Взяла и подвела — не дождалась, а теперь вёслами назад: не хотела подводить!
— Я не в том смысле. Чтобы тебя со мной не видели.

Остаток восьмого класса Галка прожила с нами на равных. И на индийские фильмы убегала, откуда нас билетёрши посередине сеанса выгоняли за громогласный смех, и в походы на Чуфут-Кале ходила. Она, оказывается, горазда была по поводу еды — вкусно готовила.

Многие после неполного среднего ушли учиться в техникумы или ПТУ просто пошли на работу. И Киса, и Галка, и ещё много друзей выпали из моей жизни. Я остался заканчивать девятый и десятый классы.

Однажды на уроке истории я лениво отвечал на какой-то вопрос у доски, водя жалом по классу, и случайно посмотрел в окно.
Прикрыв за собой калитку без ключа, Галка поднесла руку к плечу, как будто хотела что-то поправить, но не найдя искомого, просто поправила ремешок сумки. Оглянулась на калитку и зашагала к троллейбусной остановке.
Что-то неуловимое в ней изменилось. То ли она перестала сутулиться, то ли что-то не то было с её гардеробом.

— Логвинов! Ты почему замолчал?

Я обернулся на голос учителя.

— Платок! Она без платка...



© Сергей Логвинов

 

Читайте также

Авто |

Можно ли восстановить старые подушки безопасности, если они сработали при аварии?

Происшествия |

Патох Шодиев: миллиардер-сексот на службе западных спецслужб

Блоги |

Условия службы российских солдат отвечают требованиям комфорта


News24.pro и Life24.pro — таблоиды популярных новостей за 24 часа, сформированных по темам с ежеминутным обновлением. Все самостоятельные публикации на наших ресурсах бесплатны для авторов Ньюс24.про и Ньюс-Лайф.ру.



Разместить свою новость локально в любом городе по любой тематике (и даже, на любом языке мира) можно ежесекундно с мгновенной публикацией самостоятельно — здесь.