Блоги |
Жизнь на Войковской
В прошлом посте я упомянула Светлану Викторовну. Сейчас хочу рассказать о ней подробнее. Я познакомилась с ней, когда работала в ЦНТБ по архитектуре и строительству. Она работала в ЦНИИЭП жилища, этот институт размещался в том же здании, что и наша ЦНТБ. Светлана Викторовна была архитектор, художник и искусствовед, теоретик искусства. Она заходила к нам в отдел, чтобы посмотреть свежие зарубежные журналы, прежде чем они поступят в читальный зал. Мы с ней как-то разговорились и подружились. Светлана Викторовна знала всех художников в Москве, профессиональных и не профессиональных, всех, кто когда-либо держал кисть в руках. В нашем отделе работала Ирина Александровна Кетлер. Услышав ее фамилию, Светлана Викторовна спросила, не родственница ли ей художница Валентина Кетлер. Ирина Александровна сказала, что Валентина – сестра ее мужа. Светлана Викторовна сказала, что ее маме нравились зализанные натюрморты Валентины Кетлер. Мама была директрисой детского сада и для своего сада покупала картины Валентины Кетлер, считала, что детям очень полезно на них смотреть.
А еще Светлана Викторовна была женой Владимира Вейсберга, правда, когда мы с ней познакомились, она с Вейсбергом была уже в разводе, но чрезвычайно высоко ценила живопись своего бывшего мужа. Узнав, что я и мой сослуживец Леня Досковский, я о нем много раз упоминала в нашем ЖЖ, о Вейсберге ничего не знаем и картин его никогда не видели, Светлана Викторовна нас с Леней пригласила к себе домой, чтобы мы могли на них посмотреть. Все, что Вейсберг написал, когда они были вместе, и все, что он написал до этого, хранилось у нее. Уходя от жены, Владимир Вейсберг оставил все картины ей, и я считаю, что это было очень благородно с его стороны. Все стены в доме Светланы Викторовны были увешаны картинами Вейсберга, а те, что не поместились на стенах, стояли в специально сколоченном для этого шкафу, как в музее в запаснике. Их можно было доставать и ставить на мольберт. Что мы и сделали. Картины Вейсберга меня поразили, ничего подобного я никогда не видела. В частности, он писал белым по белому, и белых цветов было множество разных, и все они светились и парили. И вообще все, что он писал, мерцало и парило. Вот как то, что написано на холсте, может мерцать, меняться? Ведь это уже написано. От этого мерцания казалось, что у обнаженной женщины пальцы как бы шевелятся. Светлана Викторовна, как я поняла, считала, что хранение картин Вейсберга – это ее чуть ли не главная жизненная задача. Неуклюжий Леня, когда ставил картину на мольберт, уронил ее. Светлана Викторовна изменилась в лице. Я думала, она сейчас Леню убьет. Еще Светлана Викторовна показала нам фотографии своего бывшего мужа, фотографии удивили меня не меньше, чем картины. На них был человек очень странный, не похожий ни на кого, но чем-то похожий на свои картины. Вы можете в интернете найти информацию о Владимире Григорьевиче Вейсберге, картины которого висят во многих музеях мира.
Я рассказала Игорю и Лене о картинах Вейсберга, а вскоре после этого мы пошли на ежегодную выставку московских художников в залах на Кузнецком мосту. Мы ходили по первому залу, а Лена заглянула во второй зал и сказала: «Вон там в дальнем углу висит ваш Вейсберг». Я спросила: «Как ты можешь это знать? Ведь ты его никогда не видела». А Лена сказала: «Там все мерцает и парит, как ты и говорила». Мы подружились со Светланой Викторовной, и она бывала у нас дома. Тогда она очень увлекалась старыми русскими мастерами, часто ездила в Ферапонтов монастырь в Вологодской области, чтобы посмотреть на фрески Дионисия. Говорила, что, наверное, она очень ограниченный человек, потому что никто не трогает ее так, как старые русские мастера. Светлана Викторовна была очень хорошим человеком, и мы все ее полюбили. Девочки, Лена и Галя, бывали у нее дома, старались помочь ей по хозяйству, сбегать за покупками в магазин.
Когда мы жили на Войковской, Лена занималась на курсах английского языка при РАНО. Тогда при каждом РАНО были курсы английского языка – платные, но недорогие. Лена знала язык и ходила на курсы просто, чтобы была какая-то практика. Я вообще считала, что у моей дочери есть способности к языкам. Я рассказывала, что в четыре года в Станиславе она говорила на трех языках – русском, украинском и польском. А в Новогирееве она говорила на двух языках – на языке, на котором мы разговаривали дома, и на языке нашего двора. Это были разные языки. Разная лексика, фонетика, интонационный строй. Лена приходила со двора домой и иногда не сразу переходила на наш язык. Два-три предложения говорила на языке двора, потом спохватывалась и переходила на наш язык. Я выходила с ней во двор и видела и слышала, как она переходила на язык двора. При этом у нее даже выражение лица менялось и сама она становилась немного другой. Неудивительно – менталитет закодирован в языке.
В то время, я думаю, и сейчас многие родители водят детей в спортивные секции, еще в какие-то кружки, учат музыке и т.п. Мы ничего этого не делали. Я хотела, чтобы у Лены было как можно больше времени, которое она может провести как ей вздумается, как захочется, чтобы у нее было свободное счастливое детство. Но одно я считала необходимым – дать Лене знание английского языка. Я сама с ней занималась английским, но не по школьным учебникам и не по вузовским. Там была какая-то казенная официальная лексика, а я хотела, чтобы был свободный разговорный язык. Мы с Леной занимались по Скультэ – это был вроде бы учебник языка, но в то же время вся эта толстая книга представляла собой связный рассказ о жизни некой семьи. Семья состояла из папы, мамы и детей, уж не помню, сколько их было. Помню только, что одного мальчика звали Джимми Морковка, потому что он был рыжий и в веснушках. Я по профессии филолог и умею заниматься языком. Вся лексика у нас была активная. Выучив несколько десятков слов, мы сразу же начинали разговаривать, разыгрывали сцены, вроде бы к нам в гости пришел англичанин. Мы принимаем его, усаживаем за стол, угощаем. А потом мы с ним разговариваем, расспрашиваем о его доме и семье. Спрашиваем, какой у него дом, сколько комнат, что в них стоит. Спрашиваем, есть ли у него сад и что растет в этом саду. Спрашиваем про жену, про детей, в каком учебном заведении учатся дети, чему их там учат. Спрашиваем, как у них дома накрывают стол и что подают на завтрак, на обед и на ужин. У маминой подруги детства Лизы Каргородской была сестра Еля, ее до Первой Мировой войны послали учиться в Германию. Когда началась война и Германия стала противником России, она переехала в Англию, вернуться в Россию почему-то было невозможно. Ей было тогда 17 лет, а вернулась в Россию она только в конце 60-х. Естественно, английский стал ее вторым родным языком. Как-то, когда мы с мамой и с Леной были у Лизы в гостях, я попросила Елю попробовать поговорить с Леной по-английски. Для этого Еля с Леной ушли в другую комнату. Когда вернулись, Еля мне сказала: «Нужно отдать должное Лениному педагогу, он ее хорошо научил». Слышать это мне было очень приятно, потому что этим педагогом была я.
Но я понимала, что дать Лене настоящего знания английского я не могу, потому что сама языком не владею. Я хотела найти для Лены учительницу, для которой английский был бы не выученным языком, а родным. Еще нужно было, чтобы она жила в Новогирееве и чтобы Лена могла ходить к ней пешком. Два требования, казалось бы, несовместимые, однако мне это удалось. Учительницу звали Татьяна Викторовна, она была потомком русских белоэмигрантов. Ее прапрадедушки и прапрабабушки эмигрировали из России в Англию сразу после революции. Татьяна Викторовна была уже третьим поколением, родившимся в Англии, английский был ее первым языком. Родители, конечно, дорожили своей русскостью и хотели сохранить русский язык, дома старались разговаривать по-русски. Татьяна Викторовна говорила по-русски, но неправильно, делала очень смешные ошибки. Мы с Игорем не могли удержаться от смеха, слушая ее русскую речь, и она на нас обижалась. Татьяна Викторовна в Англии вышла замуж за русского дипломата и с ним приехала в Советский Союз. Здесь дипломат ее вскорости бросил, но оставил ей квартиру в Новогирееве и иногда подбрасывал валюту, так что она могла пользоваться магазином «Березка». Татьяна Викторовна очень хвалила Лену, говорила, что не она вкладывает в Лену знания, а Лена их из нее просто вытаскивает. Это была моя школа. Марина Березина и Маша, дочь жены Феликса от первого брака, вскоре тоже стали заниматься с Татьяной Викторовной, хотя ездить им было далеко.
Продолжение следует.
Хочу сказать несколько слов в связи с комментариями к последним постам. Комментариев было много, даже неожиданно много, но они меня удивили и разочаровали, даже писать расхотелось. Мои посты были о людях и отношениях между ними. Я считаю, что в жизни нет ничего интереснее этого. Но читателей это ничуть не заинтересовало. Я написала о своих соседях на Смольной улице, которые стали моими новыми близкими друзьями, о семье Славиных, где глава семьи Владимир Иванович, полковник в отставке, дворянин по происхождению, выпускник Высшего Императорского технического училища, в Гражданскую войну был начальником штаба полка у красных, встречался с Троцким, а его жена Мария Марковна была ученицей Айседоры Дункан, жила в доме «великой босоножки» и каждый вечер видела или слышала ее мужа Сергея Есенина. Славины никого из читателей не заинтересовали. И еще я написала о своих ближайших соседях на Смольной, ставших моими самыми близкими друзьями, ближе родственников. Я имею в виду семью Мурмановых – Мишу и Нину и их дочь Аллу, которая была на три года старше моей Лены. Алла была интересным человеком, я подружилась с ней и через нее – со всеми ребятами нашего двора. Об Алле я тоже много написала, и это тоже никому не показалось интересным. Все эти десятки комментариев касались только квартирного вопроса. Каждый рассказал свою душещипательную историю, связанную с этим вопросом, а также истории своих родных, друзей, знакомых. Этих знакомых мы не знаем, и не понятно, почему нас должны интересовать их жилищные условия. Если бы авторы комментариев написали об этих людях, то это было бы интересно, но они рассказали только об их квартирном вопросе. Стало ясно только одно – что квартирный вопрос в Советском Союзе был самым острым вопросом. Темы моих постов касались только три комментария, а может быть, всего два. Я на них подробно отвечу, когда буду отвечать на комментарии.
А еще Светлана Викторовна была женой Владимира Вейсберга, правда, когда мы с ней познакомились, она с Вейсбергом была уже в разводе, но чрезвычайно высоко ценила живопись своего бывшего мужа. Узнав, что я и мой сослуживец Леня Досковский, я о нем много раз упоминала в нашем ЖЖ, о Вейсберге ничего не знаем и картин его никогда не видели, Светлана Викторовна нас с Леней пригласила к себе домой, чтобы мы могли на них посмотреть. Все, что Вейсберг написал, когда они были вместе, и все, что он написал до этого, хранилось у нее. Уходя от жены, Владимир Вейсберг оставил все картины ей, и я считаю, что это было очень благородно с его стороны. Все стены в доме Светланы Викторовны были увешаны картинами Вейсберга, а те, что не поместились на стенах, стояли в специально сколоченном для этого шкафу, как в музее в запаснике. Их можно было доставать и ставить на мольберт. Что мы и сделали. Картины Вейсберга меня поразили, ничего подобного я никогда не видела. В частности, он писал белым по белому, и белых цветов было множество разных, и все они светились и парили. И вообще все, что он писал, мерцало и парило. Вот как то, что написано на холсте, может мерцать, меняться? Ведь это уже написано. От этого мерцания казалось, что у обнаженной женщины пальцы как бы шевелятся. Светлана Викторовна, как я поняла, считала, что хранение картин Вейсберга – это ее чуть ли не главная жизненная задача. Неуклюжий Леня, когда ставил картину на мольберт, уронил ее. Светлана Викторовна изменилась в лице. Я думала, она сейчас Леню убьет. Еще Светлана Викторовна показала нам фотографии своего бывшего мужа, фотографии удивили меня не меньше, чем картины. На них был человек очень странный, не похожий ни на кого, но чем-то похожий на свои картины. Вы можете в интернете найти информацию о Владимире Григорьевиче Вейсберге, картины которого висят во многих музеях мира.
Я рассказала Игорю и Лене о картинах Вейсберга, а вскоре после этого мы пошли на ежегодную выставку московских художников в залах на Кузнецком мосту. Мы ходили по первому залу, а Лена заглянула во второй зал и сказала: «Вон там в дальнем углу висит ваш Вейсберг». Я спросила: «Как ты можешь это знать? Ведь ты его никогда не видела». А Лена сказала: «Там все мерцает и парит, как ты и говорила». Мы подружились со Светланой Викторовной, и она бывала у нас дома. Тогда она очень увлекалась старыми русскими мастерами, часто ездила в Ферапонтов монастырь в Вологодской области, чтобы посмотреть на фрески Дионисия. Говорила, что, наверное, она очень ограниченный человек, потому что никто не трогает ее так, как старые русские мастера. Светлана Викторовна была очень хорошим человеком, и мы все ее полюбили. Девочки, Лена и Галя, бывали у нее дома, старались помочь ей по хозяйству, сбегать за покупками в магазин.
Когда мы жили на Войковской, Лена занималась на курсах английского языка при РАНО. Тогда при каждом РАНО были курсы английского языка – платные, но недорогие. Лена знала язык и ходила на курсы просто, чтобы была какая-то практика. Я вообще считала, что у моей дочери есть способности к языкам. Я рассказывала, что в четыре года в Станиславе она говорила на трех языках – русском, украинском и польском. А в Новогирееве она говорила на двух языках – на языке, на котором мы разговаривали дома, и на языке нашего двора. Это были разные языки. Разная лексика, фонетика, интонационный строй. Лена приходила со двора домой и иногда не сразу переходила на наш язык. Два-три предложения говорила на языке двора, потом спохватывалась и переходила на наш язык. Я выходила с ней во двор и видела и слышала, как она переходила на язык двора. При этом у нее даже выражение лица менялось и сама она становилась немного другой. Неудивительно – менталитет закодирован в языке.
В то время, я думаю, и сейчас многие родители водят детей в спортивные секции, еще в какие-то кружки, учат музыке и т.п. Мы ничего этого не делали. Я хотела, чтобы у Лены было как можно больше времени, которое она может провести как ей вздумается, как захочется, чтобы у нее было свободное счастливое детство. Но одно я считала необходимым – дать Лене знание английского языка. Я сама с ней занималась английским, но не по школьным учебникам и не по вузовским. Там была какая-то казенная официальная лексика, а я хотела, чтобы был свободный разговорный язык. Мы с Леной занимались по Скультэ – это был вроде бы учебник языка, но в то же время вся эта толстая книга представляла собой связный рассказ о жизни некой семьи. Семья состояла из папы, мамы и детей, уж не помню, сколько их было. Помню только, что одного мальчика звали Джимми Морковка, потому что он был рыжий и в веснушках. Я по профессии филолог и умею заниматься языком. Вся лексика у нас была активная. Выучив несколько десятков слов, мы сразу же начинали разговаривать, разыгрывали сцены, вроде бы к нам в гости пришел англичанин. Мы принимаем его, усаживаем за стол, угощаем. А потом мы с ним разговариваем, расспрашиваем о его доме и семье. Спрашиваем, какой у него дом, сколько комнат, что в них стоит. Спрашиваем, есть ли у него сад и что растет в этом саду. Спрашиваем про жену, про детей, в каком учебном заведении учатся дети, чему их там учат. Спрашиваем, как у них дома накрывают стол и что подают на завтрак, на обед и на ужин. У маминой подруги детства Лизы Каргородской была сестра Еля, ее до Первой Мировой войны послали учиться в Германию. Когда началась война и Германия стала противником России, она переехала в Англию, вернуться в Россию почему-то было невозможно. Ей было тогда 17 лет, а вернулась в Россию она только в конце 60-х. Естественно, английский стал ее вторым родным языком. Как-то, когда мы с мамой и с Леной были у Лизы в гостях, я попросила Елю попробовать поговорить с Леной по-английски. Для этого Еля с Леной ушли в другую комнату. Когда вернулись, Еля мне сказала: «Нужно отдать должное Лениному педагогу, он ее хорошо научил». Слышать это мне было очень приятно, потому что этим педагогом была я.
Но я понимала, что дать Лене настоящего знания английского я не могу, потому что сама языком не владею. Я хотела найти для Лены учительницу, для которой английский был бы не выученным языком, а родным. Еще нужно было, чтобы она жила в Новогирееве и чтобы Лена могла ходить к ней пешком. Два требования, казалось бы, несовместимые, однако мне это удалось. Учительницу звали Татьяна Викторовна, она была потомком русских белоэмигрантов. Ее прапрадедушки и прапрабабушки эмигрировали из России в Англию сразу после революции. Татьяна Викторовна была уже третьим поколением, родившимся в Англии, английский был ее первым языком. Родители, конечно, дорожили своей русскостью и хотели сохранить русский язык, дома старались разговаривать по-русски. Татьяна Викторовна говорила по-русски, но неправильно, делала очень смешные ошибки. Мы с Игорем не могли удержаться от смеха, слушая ее русскую речь, и она на нас обижалась. Татьяна Викторовна в Англии вышла замуж за русского дипломата и с ним приехала в Советский Союз. Здесь дипломат ее вскорости бросил, но оставил ей квартиру в Новогирееве и иногда подбрасывал валюту, так что она могла пользоваться магазином «Березка». Татьяна Викторовна очень хвалила Лену, говорила, что не она вкладывает в Лену знания, а Лена их из нее просто вытаскивает. Это была моя школа. Марина Березина и Маша, дочь жены Феликса от первого брака, вскоре тоже стали заниматься с Татьяной Викторовной, хотя ездить им было далеко.
Продолжение следует.
Хочу сказать несколько слов в связи с комментариями к последним постам. Комментариев было много, даже неожиданно много, но они меня удивили и разочаровали, даже писать расхотелось. Мои посты были о людях и отношениях между ними. Я считаю, что в жизни нет ничего интереснее этого. Но читателей это ничуть не заинтересовало. Я написала о своих соседях на Смольной улице, которые стали моими новыми близкими друзьями, о семье Славиных, где глава семьи Владимир Иванович, полковник в отставке, дворянин по происхождению, выпускник Высшего Императорского технического училища, в Гражданскую войну был начальником штаба полка у красных, встречался с Троцким, а его жена Мария Марковна была ученицей Айседоры Дункан, жила в доме «великой босоножки» и каждый вечер видела или слышала ее мужа Сергея Есенина. Славины никого из читателей не заинтересовали. И еще я написала о своих ближайших соседях на Смольной, ставших моими самыми близкими друзьями, ближе родственников. Я имею в виду семью Мурмановых – Мишу и Нину и их дочь Аллу, которая была на три года старше моей Лены. Алла была интересным человеком, я подружилась с ней и через нее – со всеми ребятами нашего двора. Об Алле я тоже много написала, и это тоже никому не показалось интересным. Все эти десятки комментариев касались только квартирного вопроса. Каждый рассказал свою душещипательную историю, связанную с этим вопросом, а также истории своих родных, друзей, знакомых. Этих знакомых мы не знаем, и не понятно, почему нас должны интересовать их жилищные условия. Если бы авторы комментариев написали об этих людях, то это было бы интересно, но они рассказали только об их квартирном вопросе. Стало ясно только одно – что квартирный вопрос в Советском Союзе был самым острым вопросом. Темы моих постов касались только три комментария, а может быть, всего два. Я на них подробно отвечу, когда буду отвечать на комментарии.