Блоги |
Ещё о моей жизни во время войны. Продолжение-7
Я писала, что на проживание Снетковым определили не только нашу семью, но ещё и Иду Марковну с сыном Долей. Я рассказывала, как мы с Долей ездили в лес по дрова. Ида Марковна с Долей прожили с нами только до весны. За зиму Ида Марковна через Красный Крест нашла своих родственников в Алма-Ате, и весной они с Долей уехали к ним. Их отъезду хозяева обрадовались, а мы не очень огорчились. Две семьи в одной комнате – это было не очень удобно. Из Алма-Аты Ида Марковна прислала нам большое письмо на нескольких страницах. В нём она очень подробно описала их жизнь в Алма-Ате. Рассказала, как они там живут в по-настоящему городских условиях, более привычных и для них, и для нас. Рассказала, в какую прекрасную школу ходит Доля, и что в школе у Доли есть поклонницы, даже из старших классов. Много хорошего написала об Алма-Ате и их жизни в этом городе. Я удивилась, что она вообще нам написала и что не поленилась описать их жизнь так подробно. Будь я на её месте, сомневаюсь, что вообще стала бы ей писать, а тем более так детально. Выходит, Ида Марковна лучший человек, чем я, а может, ей просто хотелось похвастаться.
Трактор я не полюбила. Трактор – это была моя каторга. Работать трудно, к тому же он громко тарахтит, пахнет горючим. А полюбила я лошадей. Лошади – замечательные животные, умные, добрые, послушные, трудолюбивые, и всё, что связано с лошадьми, красиво. Даже «яблоки», которые валятся у них из-под хвоста, хорошо пахнут. Мне нравится запах конского навоза. Один из самых приятных звуков на земле – это звук, с которым лошадь жуёт овёс. Красивый звук, очень мирный, и от него охватывает чувство покоя. Впрочем, с лошадьми мне было непросто. Я человек городской, и привыкла ездить на трамвае, троллейбусе, такси и т.п. В Приуральном мне впервые пришлось ездить на живых существах. Правда, в детстве я с родителями ездила на извозчике, но в пролётке широкая спина извозчика заслоняет лошадей, их не очень видишь. А в Приуральном мне нужно было самой запрягать лошадь, которая этого, может быть, вовсе не хотела, и потом погонять её, даже стегать кнутом. Впрочем, я кнутом никогда не пользовалась, управляла только вожжами. Лошади чувствовали слабину и не очень меня слушались. Но как-то я всё-таки управлялась, ездила вполне благополучно. Трудности были только с жеребцом, которого звали Лунный, это красивое имя ему очень подходило. Он был гнедой, а шерсть у него так блестела, что казалось, в ней всё отражается. Лунный был высокий. Я шла к нему с хомутом и думала, как бы мне достать до его головы, чтобы надеть хомут. Я подходила, Лунный наклонял голову, я говорила: «Миленький, хорошенький, умница ты моя», пыталась надеть на его морду хомут, а он толкал меня мордой в грудь, и я с хомутом летела вверх тормашками. Лунный был очень красивый и очень ленивый. Шёл только шагом, пустить его рысью было сложно, а о галопе и думать было нечего. Как-то мы с мамой вдвоём на Лунном возвращались из Бурлина в Приуральный. Лунный шёл шагом, проезжавший мимо казах сказал: «Издалека едете? Лошадь очень устала». А мы только выехали из Бурлина. Лунный всю ночь отдыхал и всё равно плёлся кое-как. Когда подъехали к речке, Лунному захотелось попить, и он с тарантасом бросился в воду и застрял. Мы очень испугались. Нам говорили, что если лошади в уши попадёт вода, она погибнет. Мама держала голову Лунному, а я побежала за помощью. Люди, которых я попросила о помощи, сразу же бросили свою работу и побежали со мной, но когда мы добежали, Лунный уже стоял на берегу. Какой мы с мамой пережили страх, мне объяснить вам трудно. Если бы мы погубили лошадь, я не знаю, что бы с нами сделали, и, возможно, мы сами были виноваты, плохо его напоили перед выездом.
Можно немного поговорить о масти лошадей. В этом вопросе трудно разобраться. Я пыталась разобраться, пользуясь разными источниками, но убедилась, что единого мнения здесь нет. Назовём масти, относительно которых все согласны. Конь может быть вороной, гнедой, гнедой с чёрными подпалинами, это называется караковый, очень красивая масть. Конь цвета половы, с чёрной гривой и хвостом, называется буланый, это тоже очень красиво. А конь того же цвета с белой гривой и хвостом называется соловый. Соловый, на мой взгляд, не очень красивая масть – «Сивка-Бурка, вещий каурка», вот тут поди разберись. Но лошадей любят не за масть. Человек на лошади, что верхом, что в повозке, чувствует себя как-то увереннее, более сильным и защищённым.
Но я хотела поговорить, конечно, не о лошадях, а о людях. Я сейчас поняла, что в моих постах о Приуральном людей практически нет. Я подробно рассказала о работах, даже пейзажи пыталась рисовать, а о людях не написала. Написала про Венку, упомянула бригадира тракторной бригады, Ивана Галкина, фельдшера Калинина, но всё это как-то вскользь. Поговорим немного о людях, об эвакуированных и о местных. Как я уже писала, эвакуированные были преимущественно из Бессарабии, которая вошла в состав Советского Союза только в 1939 году. Они очень отличались от советских людей. Приехала дама из богатых, с дочерью пяти лет. Она не привыкла и не умела ничего делать и даже не пыталась. Просто на удивление. Я этого даже понять не могла. Мне объяснила её землячка, которая знала её до эвакуации, она сказала: «Понимаешь, у неё дома горничная помогала ей одеться и раздеться, работать ей не было надобности, она думала только о том, как бы поприятнее провести время». Конечно, приуральские жители отнеслись к ней плохо. Девочку жалели, водили из дома в дом, подкармливали, а в сторону матери и смотреть не хотели. Она умерла через несколько месяцев после приезда, не пережила первой зимы. Сейчас я думаю, что главной причиной её болезни был стресс, депрессия.
От голода, холода и болезней страдали все, но смертность среди эвакуированных была много выше, чем среди местных. Напротив нас жил парнишка Фима, на два года старше Феликса. Его мама заболела каким-то нефрологическим заболеванием, её увезли в больницу, из больницы она не вернулась. Фимка дружил с Феликсом и был моим поклонником. Его отец, которого в первые дни войны взяли в армию, до войны был парикмахером в Киеве. Жили они на Подоле, и Фимка много времени проводил на Днепре. Реку Урал он тоже называл Днепром. Вероятно, считал, что слово «Днепр» значит «река». В Киеве Фима целые дни с самого раннего детства проводил у отца в парикмахерской. Разбирался в парикмахерском деле и высоко его ценил. Он уговорил меня, чтобы я разрешила ему себя подстричь. После долгих уговоров я согласилась, и он подстриг меня хорошо. Всем говорил: «Смотрите, какая у Лины головка». Фима был не единственным ребёнком, который в Приуральном осиротел. В доме рядом с нами жили два мальчика. Старшему было лет 14-15, его звали Гилька, а младшему было лет 7. Они тоже остались без матери. Она, как и мать Фимы, не вернулась из больницы. Вообще я не помню случая, чтобы человек, которого увезли в больницу, в Бурлин или в Уральск, вернулся бы из неё. Было два случая психических заболеваний среди эвакуированных. Рядом с нами жила семья Молдавских, отец, две дочери-девушки и сын-школьник. Старшая дочь Фани была на год старше меня, а младшая Голда на год моложе меня. Голда очень хотела со мной подружиться, она говорила, что никогда не хотела научиться говорить по-русски, пока не встретила меня. Говорила: «Вот так, как Лина, я хотела бы разговаривать». И ещё говорила: «Я хочу с Линой дружить, а она не хочет. Думает, Голда нит цивилизованэ, нит модэрн». Фани попала в психиатрическую больницу в Уральске, и вскоре семье сообщили, что она умерла. Второй случай психического заболевания – Инна. Там семья состояла из трёх человек. Старшая, Зина, была учительницей, преподавала в приуральской школе-семилетке. Средней, Инне, было лет 18, а младший член этой семьи был ровесником Феликса. Когда у Инны началось безумие, она почему-то слушалась меня. Когда она становилась буйной, её брат прибегал за мной, и мне удавалось её успокоить. Потом и мне это перестало удаваться, и Зине пришлось отправить сестру в психиатрическую больницу в Уральск. Там она так же, как и Фани Молдавская, прожила всего несколько месяцев. Я думаю, тогда в психиатрических больницах больные умирали просто от голода. Думаю, что из очень скудного больничного пайка персонал ещё и здорово воровал. Ведь психически больные не могут пожаловаться, им никто не поверит.
Многие эвакуированные дети, как я уже писала, в Приуральном потеряли своих родителей. Но я не помню случая, чтобы в эвакуированной семье умер ребёнок. Очевидно, местные жители детей всё-таки подкармливали.
Между прочим, семью Молдавских мы встретили в Станиславе. Из эвакуации они вернулись к себе в Бессарабию, а когда в Бессарабии начался голод, переехали в Станислав. А потом, несколько лет спустя, я встретила старика Молдавского в поезде. Он ехал в Израиль, и более счастливого человека я в жизни не встречала, всё его существо излучало счастье. Я спросила, не боится ли он ехать в чужую страну, языка он не знает. И вообще неизвестно, как там живётся… Но Молдавского сказанное мной ничуть не смутило, он выглядел так, как будто едет в рай. Неподалёку от нас жили две сестры по фамилии Аниэль, эвакуированные из Белоруссии. Обе старые девы. Как и все мы, они не умели работать в сельском хозяйстве. Но все, тем не менее, выезжали в поле и пытались что-то делать, а сёстры Аниэль даже не пытались. В полевых бригадах как-то худо-бедно кормили, а сёстры Аниэль голодали по-чёрному. Мама их жалела и делилась с ними той скудной едой, которая была у нас. Я рассказывала, что Феликс на огороде вырастил два арбуза. Мама заставила его один из арбузов отдать сёстрам Аниэль. Феликс сказал мне: «Отдам, который поменьше». Отдавать было жалко, да и с какой стати. Они тоже могли получить огород и что-нибудь вырастить. Вот почему они этого не сделали? Я думаю, что стресс и депрессия были состоянием многих, может быть, большинства эвакуированных. Дети, подростки легче адаптировались к новым условиям, чем взрослые. Поблизости от нас жила пожилая женщина, эвакуированная из Бессарабии. Её сына забрали не на фронт, а на трудовой фронт. Мужчин из недавно присоединённых областей в армию не брали. Сына нашей соседки направили работать в угольную шахту, кажется, где-то недалеко от Челябинска. Он приехал погостить, и счастью матери не было предела. Она всё время смотрела на сына, глаз не могла отвести и всё время улыбалась. Я часто у них бывала, мы с ней дружили. Как-то так случилось, что профессия шахтёра в нашей стране считалась почётной. Знаменитое стахановское движение в нашей стране было связано с шахтёрами. И сын нашей соседки, новоявленный шахтёр, своей профессией очень гордился. Он говорил «мы шахтёры», говорил «честное шахтёрское слово». Словом, на каждом шагу козырял своим шахтёрством. Видно, там он жил в мужской среде и тосковал по женскому обществу. Он спросил у меня, правда ли, что в бригаде мужчины и женщины спят на одних нарах вперемешку. Я сказала, что это правда, и добавила: «Да мы так устаём, что мужчин от женщин не отличаем… Нам как-то всё равно». Он сказал: «Я бы отличал. Мне бы не было всё равно…» И захотел поехать поработать в бригаду. Но мама его не отпустила, не захотела с ним расставаться. Он приехал всего на две недели. Так нашим тоскующим без мужчин девушкам и не привелось почувствовать его крепкую шахтёрскую руку. Из эвакуированных расскажу ещё об одном человеке, фамилия которого Рог. Он эвакуировался с нашей Украины, из Яготина. У него была дочь Женя, года на три старше меня, мы с ней дружили. Так вот, Рог был сапожником. Он оказался единственным сапожником в селе, и работы у него было навалом. Платили ему, конечно, натурой, и они с Женей жили лучше, чем многие сельчане. У них и хлеб был, хотя и немного, его и у сельчан было немного. Но всяких молочных продуктов, молока, сметаны, творога и т.п., было более чем вдоволь. Когда я приходила к ним в гости, они и меня угощали. Ходили приуральские жители в основном в валенках, и сапожнику приходилось больше всего валенки подшивать. Помните, Русланова пела «Валенки, валенки, ой, да не подшиты, стареньки». И ещё «Чтобы к милому ходить, нужно валенки подшить». Так что подшить валенки – это большое дело. Я хочу сказать, что человек, который владел каким-нибудь нужным ремеслом, мог и во время войны в Приуральном жить неплохо. Я в домах у местных не видела такого изобилия, как в доме у моей подруги Жени. Женя была красивая, рассказывала, что там у них, в Яготине, до войны за ней ухаживал друг её старшего брата. Он был старше её, называл её «малая», но явно был к ней неравнодушен. Приходил к ним и сразу спрашивал: «А где малая?» Жене он тоже нравился, и она мечтала о том, как встретится с ним после войны. Когда я работала в Станиславе в областной библиотеке, одна читательница сказала мне, что она из Яготина. Я спросила, не знает, ли она Женю Рог. Она сказала, что знает. Но отзывалась она о Жене почему-то плохо, чем-то ей Женя была несимпатична. Рассказала, что Женя одна, успехом у молодых людей не пользуется. Но мы ещё были молодые, может, позже жизнь Жени как-то сложилась. Вот интересно, как тесен мир, как говорится. В Станиславе от незнакомой мне женщины я неожиданно узнала о Жене Рог, с которой дружила в Казахстане.
Продолжение следует.
Трактор я не полюбила. Трактор – это была моя каторга. Работать трудно, к тому же он громко тарахтит, пахнет горючим. А полюбила я лошадей. Лошади – замечательные животные, умные, добрые, послушные, трудолюбивые, и всё, что связано с лошадьми, красиво. Даже «яблоки», которые валятся у них из-под хвоста, хорошо пахнут. Мне нравится запах конского навоза. Один из самых приятных звуков на земле – это звук, с которым лошадь жуёт овёс. Красивый звук, очень мирный, и от него охватывает чувство покоя. Впрочем, с лошадьми мне было непросто. Я человек городской, и привыкла ездить на трамвае, троллейбусе, такси и т.п. В Приуральном мне впервые пришлось ездить на живых существах. Правда, в детстве я с родителями ездила на извозчике, но в пролётке широкая спина извозчика заслоняет лошадей, их не очень видишь. А в Приуральном мне нужно было самой запрягать лошадь, которая этого, может быть, вовсе не хотела, и потом погонять её, даже стегать кнутом. Впрочем, я кнутом никогда не пользовалась, управляла только вожжами. Лошади чувствовали слабину и не очень меня слушались. Но как-то я всё-таки управлялась, ездила вполне благополучно. Трудности были только с жеребцом, которого звали Лунный, это красивое имя ему очень подходило. Он был гнедой, а шерсть у него так блестела, что казалось, в ней всё отражается. Лунный был высокий. Я шла к нему с хомутом и думала, как бы мне достать до его головы, чтобы надеть хомут. Я подходила, Лунный наклонял голову, я говорила: «Миленький, хорошенький, умница ты моя», пыталась надеть на его морду хомут, а он толкал меня мордой в грудь, и я с хомутом летела вверх тормашками. Лунный был очень красивый и очень ленивый. Шёл только шагом, пустить его рысью было сложно, а о галопе и думать было нечего. Как-то мы с мамой вдвоём на Лунном возвращались из Бурлина в Приуральный. Лунный шёл шагом, проезжавший мимо казах сказал: «Издалека едете? Лошадь очень устала». А мы только выехали из Бурлина. Лунный всю ночь отдыхал и всё равно плёлся кое-как. Когда подъехали к речке, Лунному захотелось попить, и он с тарантасом бросился в воду и застрял. Мы очень испугались. Нам говорили, что если лошади в уши попадёт вода, она погибнет. Мама держала голову Лунному, а я побежала за помощью. Люди, которых я попросила о помощи, сразу же бросили свою работу и побежали со мной, но когда мы добежали, Лунный уже стоял на берегу. Какой мы с мамой пережили страх, мне объяснить вам трудно. Если бы мы погубили лошадь, я не знаю, что бы с нами сделали, и, возможно, мы сами были виноваты, плохо его напоили перед выездом.
Можно немного поговорить о масти лошадей. В этом вопросе трудно разобраться. Я пыталась разобраться, пользуясь разными источниками, но убедилась, что единого мнения здесь нет. Назовём масти, относительно которых все согласны. Конь может быть вороной, гнедой, гнедой с чёрными подпалинами, это называется караковый, очень красивая масть. Конь цвета половы, с чёрной гривой и хвостом, называется буланый, это тоже очень красиво. А конь того же цвета с белой гривой и хвостом называется соловый. Соловый, на мой взгляд, не очень красивая масть – «Сивка-Бурка, вещий каурка», вот тут поди разберись. Но лошадей любят не за масть. Человек на лошади, что верхом, что в повозке, чувствует себя как-то увереннее, более сильным и защищённым.
Но я хотела поговорить, конечно, не о лошадях, а о людях. Я сейчас поняла, что в моих постах о Приуральном людей практически нет. Я подробно рассказала о работах, даже пейзажи пыталась рисовать, а о людях не написала. Написала про Венку, упомянула бригадира тракторной бригады, Ивана Галкина, фельдшера Калинина, но всё это как-то вскользь. Поговорим немного о людях, об эвакуированных и о местных. Как я уже писала, эвакуированные были преимущественно из Бессарабии, которая вошла в состав Советского Союза только в 1939 году. Они очень отличались от советских людей. Приехала дама из богатых, с дочерью пяти лет. Она не привыкла и не умела ничего делать и даже не пыталась. Просто на удивление. Я этого даже понять не могла. Мне объяснила её землячка, которая знала её до эвакуации, она сказала: «Понимаешь, у неё дома горничная помогала ей одеться и раздеться, работать ей не было надобности, она думала только о том, как бы поприятнее провести время». Конечно, приуральские жители отнеслись к ней плохо. Девочку жалели, водили из дома в дом, подкармливали, а в сторону матери и смотреть не хотели. Она умерла через несколько месяцев после приезда, не пережила первой зимы. Сейчас я думаю, что главной причиной её болезни был стресс, депрессия.
От голода, холода и болезней страдали все, но смертность среди эвакуированных была много выше, чем среди местных. Напротив нас жил парнишка Фима, на два года старше Феликса. Его мама заболела каким-то нефрологическим заболеванием, её увезли в больницу, из больницы она не вернулась. Фимка дружил с Феликсом и был моим поклонником. Его отец, которого в первые дни войны взяли в армию, до войны был парикмахером в Киеве. Жили они на Подоле, и Фимка много времени проводил на Днепре. Реку Урал он тоже называл Днепром. Вероятно, считал, что слово «Днепр» значит «река». В Киеве Фима целые дни с самого раннего детства проводил у отца в парикмахерской. Разбирался в парикмахерском деле и высоко его ценил. Он уговорил меня, чтобы я разрешила ему себя подстричь. После долгих уговоров я согласилась, и он подстриг меня хорошо. Всем говорил: «Смотрите, какая у Лины головка». Фима был не единственным ребёнком, который в Приуральном осиротел. В доме рядом с нами жили два мальчика. Старшему было лет 14-15, его звали Гилька, а младшему было лет 7. Они тоже остались без матери. Она, как и мать Фимы, не вернулась из больницы. Вообще я не помню случая, чтобы человек, которого увезли в больницу, в Бурлин или в Уральск, вернулся бы из неё. Было два случая психических заболеваний среди эвакуированных. Рядом с нами жила семья Молдавских, отец, две дочери-девушки и сын-школьник. Старшая дочь Фани была на год старше меня, а младшая Голда на год моложе меня. Голда очень хотела со мной подружиться, она говорила, что никогда не хотела научиться говорить по-русски, пока не встретила меня. Говорила: «Вот так, как Лина, я хотела бы разговаривать». И ещё говорила: «Я хочу с Линой дружить, а она не хочет. Думает, Голда нит цивилизованэ, нит модэрн». Фани попала в психиатрическую больницу в Уральске, и вскоре семье сообщили, что она умерла. Второй случай психического заболевания – Инна. Там семья состояла из трёх человек. Старшая, Зина, была учительницей, преподавала в приуральской школе-семилетке. Средней, Инне, было лет 18, а младший член этой семьи был ровесником Феликса. Когда у Инны началось безумие, она почему-то слушалась меня. Когда она становилась буйной, её брат прибегал за мной, и мне удавалось её успокоить. Потом и мне это перестало удаваться, и Зине пришлось отправить сестру в психиатрическую больницу в Уральск. Там она так же, как и Фани Молдавская, прожила всего несколько месяцев. Я думаю, тогда в психиатрических больницах больные умирали просто от голода. Думаю, что из очень скудного больничного пайка персонал ещё и здорово воровал. Ведь психически больные не могут пожаловаться, им никто не поверит.
Многие эвакуированные дети, как я уже писала, в Приуральном потеряли своих родителей. Но я не помню случая, чтобы в эвакуированной семье умер ребёнок. Очевидно, местные жители детей всё-таки подкармливали.
Между прочим, семью Молдавских мы встретили в Станиславе. Из эвакуации они вернулись к себе в Бессарабию, а когда в Бессарабии начался голод, переехали в Станислав. А потом, несколько лет спустя, я встретила старика Молдавского в поезде. Он ехал в Израиль, и более счастливого человека я в жизни не встречала, всё его существо излучало счастье. Я спросила, не боится ли он ехать в чужую страну, языка он не знает. И вообще неизвестно, как там живётся… Но Молдавского сказанное мной ничуть не смутило, он выглядел так, как будто едет в рай. Неподалёку от нас жили две сестры по фамилии Аниэль, эвакуированные из Белоруссии. Обе старые девы. Как и все мы, они не умели работать в сельском хозяйстве. Но все, тем не менее, выезжали в поле и пытались что-то делать, а сёстры Аниэль даже не пытались. В полевых бригадах как-то худо-бедно кормили, а сёстры Аниэль голодали по-чёрному. Мама их жалела и делилась с ними той скудной едой, которая была у нас. Я рассказывала, что Феликс на огороде вырастил два арбуза. Мама заставила его один из арбузов отдать сёстрам Аниэль. Феликс сказал мне: «Отдам, который поменьше». Отдавать было жалко, да и с какой стати. Они тоже могли получить огород и что-нибудь вырастить. Вот почему они этого не сделали? Я думаю, что стресс и депрессия были состоянием многих, может быть, большинства эвакуированных. Дети, подростки легче адаптировались к новым условиям, чем взрослые. Поблизости от нас жила пожилая женщина, эвакуированная из Бессарабии. Её сына забрали не на фронт, а на трудовой фронт. Мужчин из недавно присоединённых областей в армию не брали. Сына нашей соседки направили работать в угольную шахту, кажется, где-то недалеко от Челябинска. Он приехал погостить, и счастью матери не было предела. Она всё время смотрела на сына, глаз не могла отвести и всё время улыбалась. Я часто у них бывала, мы с ней дружили. Как-то так случилось, что профессия шахтёра в нашей стране считалась почётной. Знаменитое стахановское движение в нашей стране было связано с шахтёрами. И сын нашей соседки, новоявленный шахтёр, своей профессией очень гордился. Он говорил «мы шахтёры», говорил «честное шахтёрское слово». Словом, на каждом шагу козырял своим шахтёрством. Видно, там он жил в мужской среде и тосковал по женскому обществу. Он спросил у меня, правда ли, что в бригаде мужчины и женщины спят на одних нарах вперемешку. Я сказала, что это правда, и добавила: «Да мы так устаём, что мужчин от женщин не отличаем… Нам как-то всё равно». Он сказал: «Я бы отличал. Мне бы не было всё равно…» И захотел поехать поработать в бригаду. Но мама его не отпустила, не захотела с ним расставаться. Он приехал всего на две недели. Так нашим тоскующим без мужчин девушкам и не привелось почувствовать его крепкую шахтёрскую руку. Из эвакуированных расскажу ещё об одном человеке, фамилия которого Рог. Он эвакуировался с нашей Украины, из Яготина. У него была дочь Женя, года на три старше меня, мы с ней дружили. Так вот, Рог был сапожником. Он оказался единственным сапожником в селе, и работы у него было навалом. Платили ему, конечно, натурой, и они с Женей жили лучше, чем многие сельчане. У них и хлеб был, хотя и немного, его и у сельчан было немного. Но всяких молочных продуктов, молока, сметаны, творога и т.п., было более чем вдоволь. Когда я приходила к ним в гости, они и меня угощали. Ходили приуральские жители в основном в валенках, и сапожнику приходилось больше всего валенки подшивать. Помните, Русланова пела «Валенки, валенки, ой, да не подшиты, стареньки». И ещё «Чтобы к милому ходить, нужно валенки подшить». Так что подшить валенки – это большое дело. Я хочу сказать, что человек, который владел каким-нибудь нужным ремеслом, мог и во время войны в Приуральном жить неплохо. Я в домах у местных не видела такого изобилия, как в доме у моей подруги Жени. Женя была красивая, рассказывала, что там у них, в Яготине, до войны за ней ухаживал друг её старшего брата. Он был старше её, называл её «малая», но явно был к ней неравнодушен. Приходил к ним и сразу спрашивал: «А где малая?» Жене он тоже нравился, и она мечтала о том, как встретится с ним после войны. Когда я работала в Станиславе в областной библиотеке, одна читательница сказала мне, что она из Яготина. Я спросила, не знает, ли она Женю Рог. Она сказала, что знает. Но отзывалась она о Жене почему-то плохо, чем-то ей Женя была несимпатична. Рассказала, что Женя одна, успехом у молодых людей не пользуется. Но мы ещё были молодые, может, позже жизнь Жени как-то сложилась. Вот интересно, как тесен мир, как говорится. В Станиславе от незнакомой мне женщины я неожиданно узнала о Жене Рог, с которой дружила в Казахстане.
Продолжение следует.